Книга Эти чудовищные боги, страница 100 – Розамунд Ходж

А любила ли я вообще когда-нибудь богов? Или я любила только то, что, как мне казалось, они могут сделать для меня?

— Поздравляю, – фыркает Рувен и садится на скамью рядом со мной. – Ты все еще слишком хороша для существ, которым поклоняешься.

— Я не…

— Я живу в твоей голове, – перебивает он. – И знаю, кто они для тебя. Я знаю, что такое любить богов. – Его голос становится более мягким. – Потому что я тоже когда-то любил своего.

— Твои монахи тебе тоже обещали, что бог еретиков полюбит тебя, как только ты выполнишь свою миссию? – с горечью спрашиваю я.

— Хуже того, – отвечает Рувен. – Они обещали, что он будет любить меня независимо от этого. – Он смеется мягко и горько. – Все долгие годы во дворце я думал про себя: вот на что на самом деле похожа его любовь. На тишину, темноту и бесконечное одиночество.

Вечерний воздух прохладен, но, когда Рувен касается своим плечом моего, в моем сердце зарождается маленькое зернышко тепла. Потому что он рядом и разделяет мои чувства. Он знает, каково это – любить так, как любила я. Быть преданным, как предали меня. И сохранять верность даже после предательства.

Я вздыхаю и склоняю голову к его плечу. Конечно, оно призрачно, и если бы я облокотилась на него, то прошла бы насквозь, но знать, что я могу своей щекой коснуться Рувена, успокаивает.

— Тогда ты знаешь, почему я не могу обратиться против своих богов, – говорю я. – Потому что ты тоже все еще любишь своего.

— Конечно же нет, – фыркает он. – Разве ты не слышала, что я только что сказал?

— Слышала, – отвечаю я. – Но я видела твои глаза на кладбище. Я знаю, что у тебя нет причин помогать мне, кроме как добиться погребения. Так что да, ты все еще любишь своего слабого и сломленного бога так же сильно, как я люблю всех своих, могущественных и чудовищных.

— Ты действительно только что назвала своих богов чудовищными? – спрашивает Рувен, и в его голосе звучит злобный восторг.

— Ты готов признать, что я права?

— Возможно. – Он снова смеется, но на этот раз ласково. – Но ты ошибаешься в одном. У меня есть причина помогать тебе, кроме желания быть погребенным.

— Какая? – с искренним любопытством спрашиваю я.

— Конечно, назло, – говорит он. – Назло монахиням, которые вырастили тебя, и монахам, которые вырастили меня. Обучая тебя колдовству, я просто плюю всем им в лица.

Я вспоминаю чистые пронзительные ноты, которые пели монахини в хоре, руку матушки Уны, прижатую к моему лбу в благословении, и то, как искренне я верила всем им.

— Как ты думаешь… они когда-нибудь любили нас по-настоящему? – тихо спрашиваю я.

Рувен раздумывает над ответом на мой вопрос. Я жду и понимаю, что верю ему. Я знаю, что он поделится со мной своим искренним видением правды. И в этом отношении я доверяю ему, как никому другому. Ведь независимо от его поступков и ненависти, которую он когда-то испытывал ко мне, нет ничего, что бы он попытался сделать со мной насильно. Даже колдовству он обучил меня только потому, что я сама попросила его об этом.

Это доверие такое же странное, как и его доброта ко мне. И такое же утешительное. Тепло в моем сердце начинает расти и расцветать.

— Я думаю, они действительно любили нас, – наконец говорит Рувен. – Только недостаточно.

И я верю ему, но все равно повторяю слова из катехизиса.