Книга Развод с альфой. Я спасу волчат, которых ты предал, страница 61 – Лилия Романова

Серая метка лежала на одеяле, как доказательство того, что ребёнка можно отнять даже у собственного имени.

Я смотрела на узкую полоску кожи с пепельным следом и не сразу могла заставить себя дотронуться до неё. Всё во мне сопротивлялось этому движению. Метка была частью Нэйта. Ненавистной, страшной, чужой, но всё равно частью того, как его держала Серая застава. Срезать её могли только с одной целью: чтобы потом сказать, что мальчик сам снял знак службы, сам сбежал, сам стал угрозой, сам подтвердил всё, в чём его обвиняли.

Ильма стояла за моей спиной без звука. Но это молчание было не прежним. Не застывшим, не выученным. Оно трещало внутри неё, как тонкий лёд под ногами. Руми прижимался к её боку, обеими руками сжимая Клыка, и смотрел на койку Нэйта так, словно вот-вот увидит, как тот вернётся, зло фыркнет и скажет, что все зря развели шум.

Нэйт не вернулся.

Снаружи кричали. В оружейной, на дворе, у ворот. Голоса накладывались один на другой: Варр требовал открыть боковой ход, люди Совета отвечали приказом Валтера, кто-то из воинов Астора пытался пробиться к конюшне, женщины спорили со стражей. Вся застава вдруг стала похожа на растревоженный улей, только в центре этого шума стояло мёртвое, страшное место — пустая койка.

Я наконец подняла метку.

Она была тёплой.

Не от тела уже. От того, что её срезали недавно. Край был неровный, влажный, с тёмной полосой там, где знак держался на коже. Меня замутило, но я не отпустила. Если сейчас уроню, это будет не просто слабость. Это будет признание, что они опять могут сделать с ребёнком что угодно, а взрослые потом отвернутся.

— Не он, — сказала Ильма.

Я повернулась.

Девочка смотрела на метку. Лицо у неё стало белым, только глаза потемнели, как перед ночным зовом.

— Что?

— Он бы не срезал, — сказала она. Голос дрожал, но слова были ясными. — Нэйт ненавидел её. Но он бы не срезал.

Руми всхлипнул:

— Потому что больно.

— Не только поэтому, — Ильма сжала пальцы на краю своей рубахи. — Если снять метку самому, тебя объявят диким. Нэйт знает. Он бы не оставил нас так.

Я подошла к его койке, заставляя себя смотреть не только на очевидное. Куртка валялась слишком ровно, словно её бросили быстро, но не в панике. Связка колец лежала рядом. Нэйт никогда не оставил бы кольца на виду, если бы уходил сам. Он таскал их с собой даже на обед, чинил ремни, проверял каждое звено после ночи. Для него это была не работа. Это был способ держать руки занятыми, чтобы не сорваться.

— Где его сапоги? — спросила я.

Руми сразу посмотрел под койку.

— Нет.

Ильма обернулась к двери.

— Значит, он в них.

— Или ему их надели, чтобы след выглядел его, — сказала я.

Мысль была страшной, но полезной. Она заставляла двигаться. Я положила метку в платок, завернула и спрятала за пояс. Потом подняла серую куртку. На внутреннем шве у воротника была зацепка — свежая, будто ткань схватили грубыми пальцами. На рукаве — тёмная полоска грязи. Не дворовой. В дворе грязь была серо-коричневая, мокрая после вчерашней погоды. Эта — с красноватым оттенком, сухая, похожая на пыль у каменного оврага, который я видела на карте Миры за восточной стеной.

— Ильма, где у вас красная глина?

Она сразу поняла.

— У старого оврага. За внешней линией. Там, где камни проваливаются.