Книга Книга с пустыми страницами, страница 33 – Ольга Ларская

Когда солнце садилось, кристаллы на скалах — те самые, что украшали пещеру, — начинали светиться. Не ярко — мягко, приглушённо, голубовато-серебристым, и весь остров превращался в созвездие. Деревья — тёмные, неподвижные — стояли, как стражи, и между их ветвями мерцали светляки (или что-то похожее на светляков — может быть, магические искры, оставшиеся от его защитного заклинания). Водопад — тот, серебристый, — в темноте казался жидким лунным светом.

А Вейрен — менялся.

Его чешуя — в человеческом облике проступающая на коже едва заметной синевой — с наступлением сумерек темнела. Синий отлив становился глубже, насыщеннее, и к полуночи его кожа казалась тёмно-синей, почти чёрной, с серебристыми прожилками, которые мерцали, как жилки на крыле. Глаза — тоже менялись: серебро в них усиливалось, и в темноте они светились, мягко и ровно, как два маленьких маяка.

Клан Тихих Сумерек. Те, кто живёт на границе между светом и тьмой.

Он был красив ночью. Не по-человечески — иначе. Неземно. Непривычно. Как что-то, что видишь не глазами, а нутром, и оно одновременно пугает и притягивает, и ты не можешь отвести взгляд.

Мы сидели на крыльце дома каждый вечер. Он — на ступеньке. Я — рядом, завернувшись в козий плащ (который к этому времени я уже почти полюбила, несмотря на запах). Между нами — тишина. Не пустая — наполненная. Тишина двоих, которым не нужно говорить, чтобы быть вместе.

Иногда он рассказывал. Отрывочно, несвязно, перескакивая с темы на тему — как в дневнике. О своём детстве. О брате Алтейре, который был шумным, весёлым, полной противоположностью Вейрена, и который нашёл свою аэль рано — в сто двадцать лет — и жил счастливо. О друзьях, которых больше нет. О войне Четырёх Крыльев, которую он видел издалека, с края своего маленького острова, и которая напугала его так, что он не спал (по-настоящему, не серым сном) несколько лет. О том, как строил дом, зажимая пальцы молотком и ругаясь.

О том, как писал. Каждый день. Каждую ночь. Мне.

— Сначала — дневник, — говорил он, глядя на звёзды (здесь, вдали от маяков и городов, звёзды были невозможными — яркими, крупными, такими близкими, что казалось — протяни руку). — Просто записывал, что происходит. Что вижу. Что думаю. Потом — стало мало. Дневник — про меня. А я хотел — про тебя. Про нас. Про то, как будет, когда ты придёшь. — Пауза. — Я начал придумывать. Сначала — маленькие истории. Потом — длиннее. Потом — целые книги. Я не мог остановиться. — Ещё пауза, длиннее. — Ты была... всем. Всем, о чём я думал. Всем, ради чего просыпался каждое утро. Я не знал, кто ты. Не знал, как выглядишь. Не знал имени — только ощущение. Тепло на рёбрах. Но из этого тепла — я создал целый мир. Целую вселенную. В которой ты была центром, а я — орбитой.

Он говорил тихо. Без пафоса. Просто — факты. Как если бы рассказывал о погоде или о завтраке. И в этой простоте было больше, чем во всех любовных признаниях, которые я читала в книгах. Потому что книжные признания — красивые. А его — были настоящими.

Однажды ночью — не помню, какой по счёту; время на Аэн-Тарисе текло иначе, гуще, медленнее, как мёд — он сказал:

— Можно? Я хочу... показать.

— Что?

Он встал. Отошёл от крыльца. Оглянулся — его глаза светились в темноте, два серебристых огонька на тёмно-синем лице.