Книга Кодекс Данте, страница 67 – Ник Тошес

Нельзя описать Рай. Он здесь, на звездном небе, уже отчеканенный в нем. Можно читать о нем, но нельзя выразить его иным путем, как только через коленопреклоненное молчание.

Мы были над Атлантикой, почти дома, когда я задал Луи вопрос:

— Зачем ты убил собаку?

Он посмотрел на меня.

— Зачем я убил собаку? – повторил он.

— Да, зачем?

— Потому что собаки лают.

Через несколько минут Луи снова заговорил:

— Чертов священник получает пулю в сердце. Милая старушка, которая принесла нам чай. Старикан, дремавший в кресле. Этот гребаный дон Лекко. В Палермо наверняка начнется война. А ты спрашиваешь меня о какой-то хреновой псине. Не хватало только, чтобы он поднял вой, когда мы убирались после того побоища. Так что все просто.

Прошло еще несколько минут.

— Тебе нравятся собаки?

— Да, – сказал я.

— Мне тоже. Я имею в виду – настоящие собаки, вроде той, которую мы пристрелили. Мне не нравятся чертовы мутанты, которых полно в Нью-Йорке. Вряд ли настоящим псам по вкусу, когда их держат в квартирах. Это неестественно. Собаки хотят бегать на воле. По-моему, те, кто держит больших собак в городах, просто тупые уроды. Они убивают собственных собак, но делают это медленно и подло. Я бы держал собаку, если бы жил за городом. Но я бы держал настоящую собаку.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь «мы пристрелили»? – спросил я. – Я ее не убивал, стрелял ты.

— Ты был соучастником. Ты соучастник в убийстве первой степени.

Еще несколько минут мы молчали.

— Знаешь, что самое отвратительное? – заговорил Луи. – Те сучки на улицах в Нью-Йорке, которые подставляют газеты под задницы своим собачонкам. Меня от них воротит. Идет по улице такая красотка, ведет псину на поводке, а в руке у нее пластиковый мешочек с собачьим дерьмом. Черт, ну и мерзость!

Лицо Луи исказила гримаса отвращения. Это было первое проявление эмоций, которое я у него заметил. И я вполне разделял его эмоции.

— Да, эти сучки просто дерьмо собачье.

— И дело-то все в том, что их сразу не поймешь. Баба может быть настоящей дрянью, но ты об этом и не догадываешься, пока не увидишь ее на улице с мешочком собачьего дерьма в руке. Вот та стюардесса из «Гольфстрима». Она может ласкать тебя, а ты и не знаешь, что та же самая рука собирала собачье дерьмо с тротуара.

— Мне хотелось трахнуть ее ноги, – сказал я. – Так что ее руки здесь ни при чем.

— Ты хотел трахнуть ее ноги?

— Да. Мне нравятся ее ноги. То есть… я хочу сказать, что ноги должны быть классные. У той бабы ноги были классные.

— Ты просто извращенец. Но я еще хуже.

— А что бы ты с ней сделал?

— Я бы ее связал и обоссал. Наверное, все дело в том, что мне хотелось тогда отлить. Когда я отлил, мне этого уже не хотелось. Я думал о том, чтобы связать ее, приставить к ее голове пистолет и заставить отсосать.

— Ты это часто делаешь?

Луи слегка приподнял руку и покрутил запястье.

— Та, с ногами… Ноги в колготках или без?

— О нет. Конечно, в колготках.

— Понимаю.

— Тебе это кажется странным?

— В нашем долбаном мире хватает странностей. Но я вот что тебе скажу. Любой, кто вступает в физический контакт с бабой, собирающей собачье дерьмо, и знает об этом, определенно извращенец. Парень, который трахает мертвую, ни в какое сравнение не идет с тем, который дотрагивается до сучки с собачьим дерьмом.