Книга Полыхающий рассвет, страница 128 – Лисса Соллей

В центре поселения стояло огромное раскидистое дерево. Его ствол был полым, и изнутри и снаружи был обвешан странными фонариками – они то прилетали, то улетали с нити. Магия здесь плескалась, поднималась в небеса с ветвями и уходила в землю с корнями. Звук тихих голосов, подобный мелодии, сливался с гармонией природы, создавая настоящую чарующую а капелла. Местная живность предпочитала тихонько играть с тенями от пламени.

Ночь скрыла многое – в дальних углах поселения можно было увидеть небольшие лавки с яркими пузырьками зелий, укромные места для чародейств в пролеске напротив. Поднималась луна. Луна полная и яркая. Она накрывала светом эти тайники, баюкала разыгравшихся чародеек и древние силы, что дремали в воздухе. Наступало время, когда жизнь и магия переплетались, создавали уникальную симфонию волшебства и тайности, влекли за собой к этим кострам.

Их провожатый как раз бросился к одному из таких. В окружении детей сидела женщина с золотыми волосами. Они не были перевязаны и спокойно колыхались на ветру вместе с её одеждами. Руки женщины медленно танцевали, плавными волнами перекатывая невидимые шарики по пальцам. Мальчишка нетерпеливо тряхнул её за плечо и указал на пришедших. Она обернулась, и Ричард сумел даже в этом сумраке разглядеть её сияющие зелёные глаза. Женщина тут же поднялась и направилась к ним. Только вот, подойдя ближе, она оказалась едва ли выше Мэриэли!

— Салем! – Морганна пошла к ней навстречу. – Помоги, прошу.

— Пойдём ко мне, я осмотрю его в доме. – Она указала на небольшой открытый домик.

Ступив внутрь, Ричард словно оказался вновь в лесу Эльдер. Всё было увешано цветками и травами, шкафы ломились от склянок и зелий, а запахи отваров заполняли весь воздух. Тот мальчишка тоже прошмыгнул за ними, но Салем строгим взглядом погнала и его, и Ричарда из комнаты.

— Джон, детям здесь делать нечего. Иди к остальным.

Мальчик насупился и грозно пошёл прочь, захватив с собой и Фауса. Чародейка же всю себя посвятила больному.

На бумаге раскраснелся нахохлившийся свиристель. Мороз покусывал пальцы, и юноше приходилось разминать их каждую пару минут и подносить ко рту, чтобы согреть. Их кончики уже покраснели, как и нос, который так же настойчиво пытался сцапать «зимний сударь». Птичка, которую художник подкормил, всё ещё любезно сидела на ветке, позволяя себя рисовать. Позади, прямо над лесом и горой, начала складывать свои пурпурные одеяла заря, выпуская из них ленивое солнце. Оно же сонно растеряло свои лучи и вовсе не собиралось их подбирать – больно румяным стал снег. В такое утро мало кто вставал с рассветом – после плясок и Костра все отсыпались до полудня: и гости, и хозяева.

— Очень красиво.

За спиной раздался чужой голос, и художник подскочил. Птица тут же вспорхнула на крышу бани и там ещё сильнее насупилась.

— Извини, я не хотела напугать.

Перед ним, замёрзшим, лохматым и едва проснувшимся, стояла ожившая снегурочка. Волосы её песцовым мехом обрамляли румяные щёки, едва выглядывая из-под капюшона двумя косами, концы которых терялись в разноцветных лентах. По ледяной коже ладоней бежали бледные речки-венки, прячась под рукава полушубка. Но больше всего юношу очаровали глаза – настоящие калиновые ягоды: сочные и налитые алым, только сорванные с заснеженной ветви. Как раз с той, со свиристелем.