Книга И мы сгорим, страница 42 – Александра Рау

Может, лучше было сдаться? Пусть он станет подопытной крысой – хоть в прямом смысле, хоть в переносном, – но перестанет подвергать жизнь Гранта опасности. Он желал ему всего, чего не было у него, – жизни полной и настоящей, без взгляда Большого Брата в спину и страха, что государство сочтет тебя недостойной формой жизни. Грэм был уверен, что однажды это произойдет. Людям свойственно нападать на то, что им непонятно.

Но если он сдастся, что будет с теми, кто закрыт в академии? Среди учеников были полиморфы, в том числе те, кто скрывал это, и те, кто этого еще не осознал. Без директора и Хьюза… от кого им ждать помощи? Он не мог позволить, чтобы забрали и их. Детей. Пусть даже старшекурсников. По существующим нормам и законам они все равно что несовершеннолетние – не имеют права водить, покупать алкоголь и сигареты, вступать в брак, – и потому мало что могут сделать, если за ними придут.

— Доктор Хьюз, можно? – послышался тонкий голосок, вырвавший Грэма из мыслей.

— Да-да, заходите.

Грэм желал по-настоящему помочь в поисках убийцы, а не вестись на провокации полиции, которые, казалось, преследуют какую-то иную цель – не то скрыть обстоятельства гибели Альберта и миссис Ротфор, не то повесить обе смерти на кого-то неугодного, – и не придумал ничего лучше, чем патрулировать кампус. Военных, как ни странно, в здания не пускали, да и на территории Грэм замечал их лишь раз в пару часов, так что предотвратить новое нападение они вряд ли помогли бы.

В первый день Грэм ходил по кампусу на своих двоих, но быстро понял, что это не очень-то удобно: времени тратится много, а мест осмотреть получается мало. Будь он у общежития под номером один, он не добежит до шестого, чтобы помочь жертве, даже если вовремя услышит крик или почувствует опасность. Эти проблемы решались, когда Хьюз с наступлением темноты принимал волчье обличие – скорость увеличилась, чувства обострились, но… появилась другая. Все находились в зданиях. И убийства прежде происходили там же. А волков в общежития и учебные корпуса не пускали.

Тогда Грэм решил рискнуть. Он начал выходить позже, когда все точно разойдутся по комнатам и никто случайно не наткнется на гору его одежды в учительской, и обращаться в птицу – небольшого ворона, коих в этих кругах всегда было полно. Конечно, барьерный купол сейчас не пускал на территорию пролетавших мимо птиц, но он, пожалуй, был единственным, кто пробовал покинуть кампус и все еще со стыдом скрывал обожженные руки, а значит, единственным, кто об этом куполе знал.

Неприличным было заглядывать в окна студентов и сотрудников, но почти все занавешивали их плотными шторами, а потому Грэм чаще всего рассматривал коридоры и служебные помещения, лишь изредка натыкаясь на силуэты, рисуемые на ткани светом от ламп. Так он хотя бы знал, из какой комнаты доносятся звуки, если какие-то вызовут у него подозрения.

Конечно, он услышал многое из того, что не должен был. Но другого способа хоть как-то контролировать происходящее он на тот момент не нашел.

Каждый вечер, возвращаясь в учительскую, Грэм спокойно надевал оставленную одежду и уходил, чтобы хотя бы немного поспать перед новым рабочим днем, и уже перестал проверять, нет ли кого поблизости, – это, в общем-то, не имело смысла. Все знали правила: находиться вне общежития после полуночи наказуемо. Никто не желал терять заработанные умом и потом кредиты, потому что это было единственным, что хоть как-то мотивировало их достигать целей и связывало с тем миром, который не был окружен толпой военных.