Книга Вечные Пески. Том 8, страница 46 – Лео Сухов

— Это ничего не изменит, наёмник, — доверительно сообщил он. — Дело-то решённое… Составлю другую бумагу. Подпись подделаю. Не переживай… Увести его!

Оружие и доспех было жалко до слёз. Я прекрасно понимал, что оно даже на склад не пойдёт. Сразу отправится к перекупщикам. День-два, и можно смело о своих вещах забыть. И если облом чиновника с доспехом грел душу, то мой топор… Не думал я, что потеряю его из-за липких ручонок какого-то тюремного крючкотвора.

Конвоиры схватили меня под руки и повели прочь. Мы спустились по каменной лестнице куда-то вниз, под землю. Факелы на стенах горели тускло, воздух становился всё более спёртым. Наконец, спуск под землю закончился, и меня передали тюремщикам. Вместе с глиняной табличкой, на которой, как я понял, были записаны мои преступления.

Работники нижнего уровня приняли документ, кинув на полку в ряд с двумя десятками таких же. А затем предупредили меня, чтобы «не баловал тут», взяли под руки и повели длинным коридором.

По обе стороны тянулись решётки тюремных камер, битком набитых людьми. Грязные лица, тихий гул голосов и руки, вцепившиеся в прутья. В воздухе стоял запах сырого камня и нечистот. Похоже, меня ждали не самые приятные условия отдыха.

Перед одной из камер тюремщики остановились. Двое из них принялись плашмя бить короткими мечами по решётке, выкрикивая:

— К стене! Лицом к стене! Живо!

Заключённые, человек пятнадцать, нехотя поднялись и, лицами к камню, выстроились у противоположной стены. Третий тюремщик отпер дверь, втолкнул меня внутрь и тут же захлопнул решётку. Лязгнул замок. Шаги тюремщиков стали удаляться.

А заключённые в моей камере повернулись ко мне. И пока меня разглядывали местные старожилы, я стоял у решётки и разглядывал камеру.

Небольшая, шагов пятнадцать в длину, десять в ширину. Три стены из грубого камня, четвёртая — решётчатая, выходившая в коридор. Единственный свет давал масляный светильник, горевший в проходе между камерами. Внутри было темно, сыро и воняло так, что хотелось дышать через раз.

На полу валялось двадцать четыре лежанки. Мешки, набитые прелой соломой, от которой несло плесенью и немытым телом. Каменный пол, скорее, угадывался под слоем грязи и песка, нанесённого сюда десятками ног. У одной из стен стояли три ведра. Запах от них шёл такой, что в их назначении сомневаться не приходилось.

Что касается моих новых соседей… Стоило взглянуть на них, как я заметил, что они делятся на две группы. И если в одной были люди военные, ну или хотя бы ополченцы и наёмники, то вторая, самая многочисленная, мне очень не понравилась…

В этой жизни в тюрьмах я бывал. Перед Долгой Осадой, пока опускался на дно общества, приходилось. И пусть туда я обычно попадал в «состоянии нестояния», зато потом, отсиживая положенный срок, научился определять, кто есть кто среди заключённых, и какие расклады у местных сидельцев. Можно сказать, у меня был глаз-алмаз.

И сейчас я видел чёткий расклад: семнадцать из двадцати двух человек здесь были из тех, кто в обычной ситуации никогда бы не объединился между собой. Разбойники, воры, контрабандисты, душегубы и просто бузотёры. И если эти ребята выступают в одном строю, значит, объединились против кого-то другого. А кого?

Достаточно было посмотреть на пятерых оставшихся, чтобы понять. Объединились против них. И не только с целью поставить на место. Их целенаправленно унижали. Я спокойно обернулся к решётке, посмотрел на соседние камеры — та же картина. И вот тут у меня в голове что-то щёлкнуло, и недостающие кусочки картинки встали на места.