Книга Развод. Учись жить без меня. Книга 1, страница 7 – Елена Валерьева

Голос Леона стал холоднее на градус.

— Я хочу поговорить с Мирой.

— Не хотите. Вы хотите на нее надавить.

— Я не собираюсь ничего делать через вас.

— Придется, — отрезала Людмила. — Потому что пока она восстанавливается после вашего представления.

— Я приеду вечером.

— Нет.

— Это не вам решать.

— Ошибаетесь. Сейчас — мне.

В трубке стало очень тихо.

Потом Леон заговорил медленно, отчетливо, как человек, привыкший, что его слушают до конца.

— Я не знаю, что Мира успела себе придумать, но я не отказываюсь ни от нее, ни от ребенка. И если вы хотите ей добра, не настраивайте ее против меня.

Людмила усмехнулась.

— А если вы хотите ей добра, перестаньте создавать ситуации, в которых женщину в положении увозят в стационар после новостей о чужой помолвке.

— Это не помолвка.

— Да мне все равно, как вы назовете свой позор.

Мирослава прижала ладонь ко рту. В другой ситуации она бы даже испугалась. Но сейчас слова тети Люды обжигали сладким, почти детским чувством защищенности.

Наконец-то кто-то говорил с ним не снизу вверх.

— Передайте ей, — глухо произнес Леон, — что я все равно приеду.

— Передам, — спокойно ответила Людмила. — А вы передайте своей Галине Дерезиной, что беременных женщин лучше не трогать. Иногда они потом встают — и очень больно кусаются.

И отключилась.

Мирослава уставилась на нее с восхищением.

— Я тебя обожаю.

— Еще бы, — буркнула Людмила. — Ешь суп.

— Не хочу.

— Надо.

— Не лезет.

— Мирослава Димитрова, если ты сейчас же не возьмешь ложку, я вызову твою мать, и тогда ты поймешь, что такое настоящий ужас.

Мирослава не выдержала и рассмеялась сквозь остаточную хрипоту.

И в этом смехе впервые за последние сутки появилось что-то, кроме боли.

Что-то живое.

Что-то похожее на начало сопротивления.

---

Глава 4

Глава 4

Выписали ее через три дня.

Домой Мирослава возвращалась как на чужую территорию.

Людмила сидела рядом в машине и всю дорогу что-то говорила — про список лекарств, режим, покой, еду, прогулки, дыхание, обследования, а Мирослава смотрела в окно и чувствовала, как внутри нарастает глухое напряжение. Дом не ждал ее как убежище. Дом ждал как место преступления.

Леон туда не приезжал.

Ни в день выписки, ни позже.

Он звонил тете Люде, писал, присылал огромные букеты белых пионов — ее любимых, будто цветами можно было заштопать предательство. Мирослава не отвечала. Но и окончательно отрезать не решалась. Слишком свежа была боль. Слишком жива память. Слишком сильно внутри все еще отзывалось на одно только его имя.

Квартира встретила тишиной, запахом полированного дерева, кондиционированного воздуха и упрямым ощущением, что вот сейчас из кабинета выйдет Леон, снимет часы, ослабит галстук, притянет ее к себе и скажет: «Ну что ты придумала, моя девочка?»

Но никто не вышел.

Она медленно прошла по гостиной, по кухне, по спальне.

Все было на своих местах.

Только ее самой здесь будто больше не было.

Вечером приехала Галина.

Без звонка.

Людмила открыла дверь и сначала не поняла, кто перед ней. А потом лицо ее стало таким, что Мирослава, выглянувшая из спальни, сразу все поняла.

Галина Дерезина стояла в прихожей с идеально прямой спиной и тонкой кожаной папкой в руках. На ней был светлый брючный костюм, волосы собраны в гладкий низкий хвост, губы без яркой помады. Почти скромность. Почти невинность. Только глаза — спокойные, холодные, оценивающие.