Книга Болен тобой, страница 51 – Тина Рамм

Но сегодня этот щит не сработал. И я едва держалась на ногах.

Марк не двинулся с места. Его челюсть напряглась, но когда он заговорил, в его голосе не было привычной жесткости. Он звучал низко, ровно и властно:

— Я не для того осадил своего брата, чтобы ты сейчас сидела здесь и выла в подушку в одиночку, – произнес он. В его тоне не было жалости, только твердая, непоколебимая уверенность человека, который привык брать ситуацию под контроль. – Ты выглядишь так, будто на тебе пахали. И я не собираюсь читать тебе нотации или пытаться развеселить. Я здесь, потому что тебе сейчас нужно, чтобы кто-то был рядом.

Я подняла на него глаза. Я была так морально и физически истощена, что мои внутренние стены, которые я возводила месяцами, просто рухнули. Мне не хотелось с ним спорить. Мне вдруг до боли, до ломоты в суставах понадобилось обычное человеческое тепло.

Я смотрела на него долгие секунды, изучая его неподвижное, серьезное лицо. А потом сделала шаг.

Еще один. И уткнулась лицом ему в грудь.

От его темной футболки вкусно и дорого пахло – каким-то терпким парфюмом, чистым хлопком и простоим . Этот запах кружил голову.

Марк не отстранился и не пытался бросить дежурные фразы. Он просто обнял меня. Его мощные, тяжелые руки охватили мою спину и затылок, притягивая к себе так плотно, что я почувствовала, как бьется его сердце. Он прижал меня к себе, словно я была сделана из стекла и вот-вот разобьюсь.

Без единого слова он начал медленно, ритмично гладить мои волосы. Его широкая ладонь была теплой и шершавой.

И я снова заплакала. Те слезы, что я не доплакала на кладбище, хлынули наружу. Я всхлипывала, впиваясь пальцами в ткань его футболки. Он просто был стеной, о которую можно было опереться.

Когда слезы наконец иссякли, я почувствовала, как ресницы слипаются от дикой усталости.

— Я устала, – прошептала я ему в грудь, даже не пытаясь отстраниться. – Так сильно хочу спать.

— Пошли в кровать, – тихо ответил он.

Он мягко, но настойчиво потянул меня за руку. Я позволила ему вести себя. Он усадил меня на край матраса, а потом сам лег на спину, притягивая меня за талию и укладывая себе на грудь.

Я свернулась калачиком, положив голову на его широкую, твердую грудь. Мне стало так хорошо и спокойно, как не было уже очень давно. Под ухом размеренно и сильно стучало его сердце. Его рука лежала на моем боку, а большой палец медленно, успокаивающе поглаживал мое плечо, разгоняя озноб.

Смотрела в одну точку, едва держа глаза открытыми и думала.

Стоя перед фотографиями родителей, глядя в знакомые, улыбающиеся глаза, в тот момент я вдруг с пугающей, физической ясностью почувствовала, насколько я одна. Совсем, беспросветно одна. В этом огромном, равнодушном мире у меня не осталось никого, кто помнил бы меня маленькой. Никого, с кем меня связывала бы кровь, кто бы знал, как я боюсь грозы или какой чай люблю с утра.

Я – сирота.

Это слово застряло в горле острым, рвущим плоть осколком. Родителей нет. Бабушка умерла. Теток и дядьек, которые могли бы заменить их, тоже нет. Есть только я и два холодных камня.

Если бы не Сивцовы... мысль пронзила меня сквозь рыдания. Если бы Виктор и Ольга не забрали меня к себе сразу после похорон бабушки, когда я была совершенно сломлена... я бы просто не знала, что делала. Я бы, наверное, сошла с ума или просто перестала дышать.