Книга Маскарад, страница 97 – Ирена Мадир

Я же не могла сказать, что случившееся напугало меня, хотя на огромную люстру в главном зале теперь косилась с ещё большим опасением. Становилось всё яснее, как действует Призрак – театрально. В духе места, где, судя по всему, и рос. Он знает это здание лучше любого служащего здесь, понимает, как скрыться и в курсе всех скелетов, спрятанных за кулисами.

Я останавливаюсь напротив одного из портретов, хранящихся в музее театра. Музеем считается несколько небольших комнат на третьем этаже, где собраны знаковые афиши, картины и изображения с мфиза, а также старые костюмы и некоторые другие вещи. Меня пустили сюда без лишних вопросов и без сопровождения. Так что я брожу, тут ища имя «Милдред». Имя, принадлежавшее матери Призрака…

— Нала, – бормочу я, рассматривая портрет женщины.

Типаж и правда похож на типаж моей сестры: миловидное лицо с пухлыми губами, голубые глаза и золотистые волосы. Мазки художника наверняка смягчили черты Милдред, делая её ещё более идеальным, походящей на куклу. Однако, чего не отнимешь у творца полотна, так это таланта передать характер. Веки блондинки немного прикрыты, делая её более хищной, подбородок чуть вздёрнут, и кажется, что она смотрит горделиво, словно ты… низшее существо.

— Милдред Кох, – вслух читаю я напечатанную подпись.

— Заинтересовались историей театра? – внезапно спрашивает мужской голос со спины.

Не вздрагиваю я только потому, что сразу удаётся понять, кто нарушитель покоя – всего лишь директор.

— Да, господин Волберт, вот, любуюсь портретом, – небрежно взмахиваю я рукой, указывая на тот.

— О, госпожа Милдред… Жаль её, жаль…

— Почему жаль? – удивлённо уточняю я, наконец поворачиваясь к директору.

Он, как обычно, вытирает пот с лица своим платком. Воротник рубашки расстёгнут, слышится отдышка.

— Судьба, знаете ли, тяжкая, а смерть и того хуже… Вот думаю всё фамилию ей девичью вернуть на подписях, да указаний не было. Так и пишем «Кох», а не «Ньюманн»…

— А зачем возвращать-то? – удивляюсь я, следя, как Волберт проходит к окну и распахивает его, а затем опускается на стул рядом с ним.

— Так господин Кох-то её и зарезал! – без обиняков заявляет директор. – От ревности, как утверждали сплетники. А точно только предкам ведомо, что ему там в голову пришло. Отто был человеком специфического характера, вспыльчивый, но талантливый… В этом театре служил долгое время режиссёром-постановщиком.

— Вы знали чету Кохов?

— Застал по молодости ещё, перед отъездом, они тогда не узаконили даже отношения. Но мы никогда особенно не общались, однако ж слухи и до меня дошли. Всё равно жалко загубленную жизнь несчастной Милдред… Но мне нравится думать, что она, как и все артисты прошлого, живёт тут, в великой памяти нашего театра. Может, умру я, и обо мне останется что-то в этом замечательном месте…

— Вы ещё и будете жить в сердцах своих работников, уверена, они вас очень ценят, – мягко улыбаюсь я. Волберт не может не располагать к себе, он выглядит как пухлый добряк и явно заботится о театре.

— Ох, надеюсь… Но тяжко мне одному справляться, мне бы помощницу построже, – директор хитро поглядывает на меня.

— Намекаете, что я бы справилась? – Губы расползаются в усмешке.

— Как можно намекать даме? Прямо говорю, дорогая Юночка! Хваткая вы очень, да и пошустрее меня будете.