Книга Истинная. Право первой ночи, страница 77 – Мария Ерова

Я решила, что нам неплохо бы было встретиться и всё обсудить. Только с моей бывшей горничной — без присутствия Фредерика, которое было бы весьма неуместно. Я не знала, где живёт Каролина, но это легко можно было выяснить, спросив у прислуги, оставшейся в доме — наверняка старшие из них вели такие записи на всякий случай.

Я не ошиблась. А потому, собравшись с духом, направилась к Каролине, как только Фредерик в очередной раз ушёл на работу.

Тропинка к её дому петляла между покосившихся заборов, утопая в грязи и бесконечных рытвинах. Домишко стоял в стороне, будто стыдясь своего убожества — серые, облупившиеся стены, скрипучая дверь с потрескавшейся краской. Я постучала в дверь, и звук разнёсся эхом по пустому переулку.

Дверь открылась не сразу. Сначала щёлкнул замок, потом скрипнули петли, и в проёме возникла она — Каролина. Признаюсь, я не сразу узнала её, так она изменилась. Бледная, как призрак, с впалыми щеками и синяками под глазами, которые казались ещё темнее на фоне её светлой, будто восковой, кожи. Волосы, некогда густые и блестящие, теперь тускло свисали прядями, будто выгоревшая солома. На ней был поношенное платье с выцветшими цветами, а босые ноги покраснели от холода.

Она смотрела на меня с тем же интересом и отчаянием, с каким и я рассматривала её.

— Зачем ты пришла? — её голос прозвучал хрипло, словно ржавая пружина.

Я не ответила, лишь подняла плетёную корзинку, прикрытую льняной салфеткой. Запах свежего хлеба, копчёной колбасы и спелых яблок просочился в затхлый воздух её жилища.

Она хотела захлопнуть дверь, но рука её дрогнула. Глаза непроизвольно скользнули к корзине, и я увидела, как она сглотнула слюну, дрожа от голода.

— Пожалуйста, впусти меня, Каролина. Нам нужно поговорить…

Она, на миг задумавшись, всё же молча отступила, пропуская меня внутрь.

Комната была крошечной, как клетка. Облупившиеся стены, жалкая печурка, которая едва теплилась, да узкая кровать с колченогим стулом вместо тумбочки. На столе — пустая тарелка да потрёпанная книжка с загнутыми страницами. Ни занавесок, ни ковров — только сквозняк, гуляющий по щелям в полу.

Я развязала корзинку. Тёплый ржаной каравай, кусок сыра в воске, янтарный мёд в глиняном горшочке, вяленая оленина… Каролина отвернулась, но я видела, как её пальцы судорожно сжали подол халата.

— Прошу тебя, поешь, — мне и самой сделалось дурно, когда я поняла, на что обрекла бедную девушку своей гордыней. Проучить было одно. Но ввергать её своими действиями в полнейшую нищету и разруху — совсем другое…

Она сначала гордо покачала головой, но, когда я отломила кусок хлеба и протянула ей, её гордость рассыпалась в прах. Она схватила его, впиваясь зубами в мякоть, словно боялась, что еда исчезнет. Потом потянулась к колбасе, к сыру, к яблокам — ела жадно, неловко, крошки падали на грубый деревянный стол.

— Спасибо… — прошептала она наконец, вытирая губы тыльной стороной ладони. Глаза её блестели — не от слёз, а от стыда.

Я налила ей чаю из принесённого термоса. Горячий пар окутал её лицо, и на мгновение я увидела ту самую Каролину — ту, что когда-то смеялась в залитых солнцем комнатах большого дома, в котором работала, а не пряталась здесь, в этой конуре, забытая всеми.

— Можно присесть? — спросила я, помня о том, что здесь я всего лишь гостья.