Книга Новое тело для попаданки, страница 6 – Ариана Рос

Я даже не сказала ему. Я так и не сказала.

— Вы же даже не знаете... — шепчу я в пустоту, и эти слова теперь звучат как прощание.

Боль от потери перекрывает все остальные чувства. Мне плевать, что я в другом мире, что здесь какая-то магия, плевать на эту старуху, плевать на себя!

Старуха молчит. Даёт мне время.

Я не знаю, сколько проходит. Минута? Час? Я сижу на песке, сжимаю колени руками и смотрю в одну точку. Внутри — вакуум, пустота.

— Я просто хотела... — говорю я, и мой голос хриплый, чужой. — Просто хотела быть рядом с ним. Учиться у него. Смотреть на него. Дышать с ним одним воздухом. Я даже не просила многого...

— Иногда просить не надо, — тихо усмехается старуха беззубым ртом.

Поднимаю на неё глаза, полные слёз.

— Я не понимаю! Что всё это значит?!

— Это значит, что тебе нужно жить дальше, — жёстко говорит она. — Выживать. А там — увидишь. Судьба — она хитрая штука.

— За что?! За что мне это?! Я ничего плохого не сделала! ПОЧЕМУ?!

Моё сознание накрывает истерикой. Горло сдавливает свинцовым кольцом, а из груди рвётся болезненный рёв.

Старуха молчит. Просто стоит рядом и смотрит. Потом подходит и кладёт сухую, морщинистую ладонь мне на голову.

— Тш-ш-ш, — шепчет она. — Тш-ш-ш, касатка.

И вдруг я чувствую странное тепло. Оно разливается от её руки по всему телу, успокаивая, притупляя боль, словно анестетик. Крик невольно застревает в горле, слёзы всё ещё текут, но уже не так отчаянно. Я просто сижу на коленях и мелко дрожу.

— Душа моей дочери покинула тело ещё там, в океане, — говорит старуха, и её голос звучит глухо, словно доносится из глубокого колодца. — Я видела это — она ушла в межмирье, истаяла, как туман. А ты... ты вошла в пустую оболочку и заставила сердце биться снова. Поэтому ты здесь. Поэтому ты жива.

Я поднимаю на неё глаза. Дочь. Это тело принадлежало её дочери.

— Простите... — шепчу я.

— Не за что прощать, — она качает головой. — Она ушла. Ты пришла. Теперь ты — это ты.

— Пойдём, — говорит старуха после долгой паузы. — Здесь нельзя оставаться. Пойдём ко мне.

Она помогает мне подняться. Я еле переставляю ноги, будто безвольная кукла. Мы идём в лес, по узкой тропинке, мимо корявых деревьев, которые ветками больно цепляются за мою кожу — я машинально отмахиваюсь и даже не замечаю дороги. В голове — туман.

Хижина появляется внезапно. Маленькая, старая, покосившаяся. Мы заходим. Внутри пахнет травами и теплом. Старуха молча укладывает меня на деревянную лежанку, укрывает шерстяным одеялом. Я подчиняюсь, ничего не чувствуя внутри себя.

— Выпей, — она подносит к моим губам глиняную кружку с мутной жидкостью.

— Что это?

— Пей. Легче станет.

Я послушно глотаю. Отравит? Плевать! Тёплая жидкость обжигает горло, оставляет горьковато-травяное послевкусие.

И тут из меня, наконец, вырывается всё. Не крик — глухой, утробный вой, который я душила в себе с того самого момента, как открыла глаза на берегу. Я вою, уткнувшись лицом в колючее одеяло, пахнущее дымом и травами. Вою по Роберту, который, возможно, уже мёртв. По маме, которую похоронила десять лет назад. По себе — той, рыжей, нескладной, но живой. Настоящей. Я оплакиваю Марьяну Лебедеву, потому что больше никто этого не сделает.

Ведующая не мешает. Просто сидит рядом, положив сухую ладонь мне на голову, и ждёт. И в этом молчании больше сострадания, чем в любых словах.