Книга Волны любви. Маленькие семейные истории, страница 14 – Диана Вран

Я загорелся этой идеей. Бабушка хранила в ольгинском доме несколько старинных бутылок из разноцветного стекла. Я стащил одну из них, по моим понятиям не очень ценную, поскольку бабушка ходила с ней в местный магазинчик за подсолнечным маслом. Пришлось постараться, чтобы отчистить бутылку от масла. В ход, в основном, шел песок со дна залива. Пробки у бутылки не было. Бабушка использовала по старинке затычку из скрученной бумаги. В шкафчике, где стояла бутылка, нашлась свечка. Что такое сургуч, который применяли в древние времена моряки для запечатывания бутылок, я не знал. Меня вполне устраивала свечка. Ранним утром, солнце ещё не встало, а местные рыбаки, похоже, досматривали сны, я забросил бутылку со своим посланием как можно дальше и тут же убежал, чтобы не видеть ее беспомощного трепыхания в волнах утреннего бриза. И забыл о ней навсегда. Мне стало легко и спокойно, словно с этой бутылкой выбросил из головы и сердца пустые надежды и мечты.

На другой день пришел срок идти в магазин за новой порцией масла. Бабушка долго искала бутылку, не нашла и решила, что забыла её в прошлый раз в магазине. Бабуля страшно расстроилась, что ее настиг старческий недуг, и начала сыпать проклятия в адрес местного населения, утаившего забытую бедной старушкой тару. Меня она не стала спрашивать. Видимо, не придумав, для чего бутыль мне может понадобиться. Мне стало жалко бабушку и ни в чем неповинное население и я соврал, что разбил ее. Бабушка обрадовалась, что в пропаже виновата не её старческая забывчивость и даже не попыталась, по своему обыкновению, хлестать меня полотенцем. Только ещё долго удивлялась, как же меня угораздило разбить такой толстый сосуд. Это же надо специально постараться! Сама она не единожды роняла эту проклятую бутыль на каменный пол кухни и ничего.

— Это у тебя к счастью, сынок.

Я чуть было не закричал:

— Бабуш, это, наверное, мама поправится! Это самое лучшее счастье!

Но вовремя вспомнил, что бутылку не разбивал. Какое уж тут счастье?

Чаще всего Пашка уплывал на залив один, а я оставался на пирсе и самозабвенно разбирал и собирал наши велосипеды. Меня пьянил запах смазочного масла, ржавчины, нагретого на солнце железа…

В ящике под старой грушей у меня был целый арсенал всякого железного добра. Вовка всё обещал купить мне набор слесарных инструментов, но я не посмел в этот раз напомнить ему об этом. Ясно, что всем не до меня. У всех большое горе. А я маленький, и горе мое маленькое…

Восьмого сентября мне исполнилось одиннадцать лет. Мы с мамой решили не праздновать мой день рождения, а сходить в гости к Артёму, маминому внуку и моему племяннику. У того день рождения десятого сентября. Ему исполнялось двенадцать.

Через две недели мамы не стало.

Я ревел день и ночь до самых похорон и, наверное, выплакал все слезы до конца своих дней. Затуманенные слезами глаза не различали лиц. Народу собралось неожиданно много, но я никого не узнавал. Только по голосу понял, что приехала бабушка. Ее голос был грозен, и я понял, что где-то рядом находится «недобитый фашист».

Из всей церемонии я запомнил только темно-вишневый гроб с завитушками по бокам, обилие цветов и мамины руки. На ее лицо я не смотрел. Оно было чужое, неузнаваемое. А руки были мамины: узкие запястья и ладони, тонкие аккуратные пальцы с закругленными блестящими ногтями. Когда я был маленьким, любил лизать эти ногти. Руки были сложены на груди, и мизинец верхней руки как-то сильно оттопырился в сторону. Меня неодолимо тянуло поправить этот мизинчик.