Книга Лёнька. Украденное детство, страница 123 – Павел Астахов

Переселенческий лагерь, в котором находились уже несколько дней Лёнька с матерью, не был предназначен для военнопленных, и их здесь не было. Однако по какой-то ошибке или из-за слишком активной перевозки рабов, пленников, заключенных и других категорий наших граждан с востока на запад, в Германию, на станцию прибыл и был разгружен целый состав военнослужащих, еще недавно сражавшихся в рядах Красной армии. Под совместным конвоем эсэсовцев и усташей, под лай и вой двух десятков немецких овчарок их провели строем через весь лагерь и прогнали к злополучному рву за лагерным забором. Женщины прекрасно знали, что всех, кого отправляли в это недоброе место, скорее всего, ждала печальная участь. Даже «похоронные бригады», которые периодически гоняли на очередные погребение и санобработку, каждый раз вполне обоснованно опасались уже никогда не вернуться к своим в землянку.

Акулина тоже побывала в такой группе и, напуганная, еще больше боялась за сына. Она вернула ему губную гармошку, перед этим успев ополоснуть ее в дождевой воде, пока пробиралась с остальными в лагерь из могильного оврага. После чего ее вместе с теми, кто был в той «погребальной команде», выхватили из землянки и отправили в так называемый карцер на десять суток.

Мальчишка снова остался один, все еще не оправившись от травм и сотрясения мозга. Галя и Настя взяли над ним шефство и делились редкими кусочками серого кислого хлеба, который два раза в день раздавали заключенным. Пошли третьи сутки, как мама была арестована и наказана, хотя большинство людей уже потеряли счет дням и неделям немецкого рабского плена. Но именно этот день особо запомнился всем узникам переселенческого лагеря.

Первыми в лагере появились собаки. Точнее – их услышали все заключенные. Они шли на длинных поводках впереди инструкторов и, навострив уши, водили своими крупными черными мордами, беспрерывно рыча и лая. У них был красивый рыже-черный окрас, умные большие глаза и крупные мягкие лапы. Дети восторженно загалдели, встречая добрых животных, издревле преданно служивших людям. Они подбежали вплотную к забору из колючей проволоки и стали протягивать сквозь нее руки, пытаясь погладить собачек. Овчарки, завидев протянутые детские руки, отреагировали моментально, и уже через мгновение три собаки вцепились в ладони, пальцы, запястья несчастных наивных детей. Немцы-собаководы не оттаскивали своих кровожадных, умело натренированных питомцев от кричащих и рыдающих детей. Они равнодушно смотрели на жестокую расправу и лишь перекидывались отдельными фразами:

— Мой раньше всех цапнул этого ублюдка!

— Нет, это моя Гретта отхватила палец у девки!

— Осторожнее, парни! Эти русские ублюдки могут быть заразны для наших собачек. Придется делать уколы.

Под вой и лай собак, слившийся с гоготом и ржанием немецких охранников, с трудом, криками и плачем матери уволокли несчастных покусанных раненых деток от забора, за которым бесновались те, кто должен был защищать и охранять маленьких людей. Но они были натренированы с рождения совсем на другие команды и действия. Все люди в чужой форме, а особенно в лагерной робе, были для этих псов врагами и объектом для убийства. Им разрешалось убивать. Их специально натаскивали, тренировали, обучали: рвать, терзать и уничтожать. Они не различали детей и взрослых. Ярость и злость поощрялись и ценились их хозяевами, и псы это знали и чувствовали.