Книга Лёнька. Украденное детство, страница 36 – Павел Астахов

В идеальной зеркальной глади лесного озера отражалась не только кипящая вокруг него и над его поверхностью жизнь лесных обитателей. Превратившись в рыбку и взглянув на эту же поверхность снизу, вы могли бы насладиться и необыкновенным отражением подводного царства древнего водоема. Об этом таинственном месте ходило множество самых невероятных легенд и сказок. И о том, как по ночам из него подымались духи, приходившие в деревню и стучавшие в окна жителей. И конечно о том, как мужики сотню лет назад поспорили, есть ли у этого озера дно и как глубоко оно находится. И о том, как они спускали целый день камень, притороченный к собранной по всем дворам веревке и соединенной в общую цепь пятиверстовой длины. Да так и не достигли дна. Оттого и прозвали его Бездоном. Рыбачить на нем было одно удовольствие, но купаться никто не осмеливался. Уж больно дурная репутация была у этого загадочного места.

Добавляла загадочности и страха расположившаяся вдоль всего восточного берега озера трясина, словно бархатный воротник окутавшая своими мхами, хвощами и травами побережье древнего водоема. Прозвали эту трясину Настасьиной по легенде, жившей и передававшейся из поколения в поколение, про бедовую девку, что уводила в лес и губила зазевавшихся мужичков. Из-за того, что болото располагалось непосредственно перед озером, безопасные проходы к нему знали только местные следопыты. Да и то надо сказать, что ежегодно из-за весеннего разлива и само озеро и трясина меняли свои очертания, и даже прежние хоженые-перехоженые тропы вдруг превращались в коварные ловушки. Потому обоснованно и побаивались деревенские без надобности забредать в эти гиблые места.

Ранним утром на тропе, упиравшейся в болото, остановились четверо. Все были женского пола и рода, и, судя по зареванным лицам, оказались здесь не от сладкой жизни. Маруся Воронова – жена местного кузнеца – и ее три дочери: двенадцати, шестнадцати и восемнадцати лет от роду. Небольшие узелки, заброшенные за спину и связанные веревками на груди, всклоченные волосы, разорванные рубахи и платьишки дополняли картину, еще раз указывая на вынужденность этого странного похода.

— Ой, девоньки, кудай-то нас занесло? Тропа оборвалась, и жизнь наша чуть не кончилась… – тяжело вздохнула старшая женщина.

— Маам, а они за нами гонятся? – испуганно глядя на мать, спросила самая младшая.

— Не знаю, Аленка, не знаю.

— Конечно, бегут! Мы ж такое сделали… – держась рукой за вздувшуюся красную щеку, ответила девочка постарше.

— А будут знать, сволочи, как похабничать! – резко добавила самая старшая девушка, срывая листок подорожника и прикладывая к разбитой губе, на которой сквозь запекшуюся корку сочилась алая кровь.

— Да, Оленька. Уберег Господь нас от поругательства. Когда он тебя сцапал да ударил по лицу… – Женщина тяжело сглотнула и махнула рукой: – Я думала, конец пришел. Сама не знаю, как мне этот молот подвернулся. Схватила и…

Женщина присела на трухлявое бревно, оставшееся от поваленной березы, и, развязав заплечный узел, достала видавшую виды потертую и помятую алюминиевую фляжку. Отвинтила крышку и почти поднесла к губам, но, тут же передумав, остановилась и сперва протянула ее дочкам:

— Попейте, девочки.

Все дочки по очереди отпили и присели рядом с матерью прямо на траву.