Онлайн книга «Чудо на войне. В окопах атеистов нет»
|
Павел Астахов: — Первая Чеченская война… Знаю, что вам пришлось в ней участвовать. Иерей Андрей Шеломенцев: — Да. Я был сотрудником органов МВД, и меня туда послали. Мы штурмовали Грозный… Интересно, что именно на этой войне я бросил сквернословить. Павел Астахов: — Почему? Ведь многие утверждают, что на войне без мата невозможно. Иерей Андрей Шеломенцев: — Мой опыт показывает, что это неправда. Я теперь точно знаю, что сквернословят люди только потому, что хотят. Если бы они не хотели, то не сквернословили бы. Я помню, у нас задание, мы идем к этому грандиозному центру, и нам надо перебежать от стадиона к стене, которая где-то метра три высотой. А в стене калитка. Мы бежим туда, к этой стене, и бац – калитка закрыта. Нас отшвыривают назад. И тут вдруг шквальный огонь с двух сторон по этому стадиону. То есть свои бить начали. Я ребятам говорю, чтобы быстро вдоль забора все легли. Они лежат, а я присел, радиостанцию беру, нажимаю тангенту[5] и в эфир выдаю все, что я об этом думаю, на том «военном» языке, на котором я тогда разговаривал. То есть даже не «трехэтажным» матом, а «десятиэтажным», королевским, отборным. И я еще произношу все это и уже понимаю, что кричу на них, а это слышит весь мир. И мне стало так стыдно. Я подумал: какой ужас. И тут же отключил радиостанцию. Потом все организовали, огонь прекратили. Но после этого я понял и прочувствовал, насколько это скверно, и больше так не делал никогда. Поэтому, когда я сейчас с ребятами на фронте беседую, всегда им говорю: вы поймите, сквернословим мы только потому, что хотим этого. Если бы мы поставили себе задачу, мол, не буду матом ругаться, и следили бы за своим языком, то очень быстро отучились бы. Люди говорят: «Стресс у меня. Поэтому матерюсь». Но что может быть более стрессового, чем бой? А именно в бою пришло ко мне это осознание и стыд. После этого я ни в бою, и вообще нигде не произношу матерного слова. Павел Астахов: — Есть совершенно правильное выражение, что сквернословие – от слова «скверно». А самое страшное, что поражает душу человека, это как раз скверна. Я очень рад, что вы все объяснили. Но мы с вами немного удалились от темы, а ведь у вас на той войне был случай, когда вы ребят выводили из-под обстрела, из боя, больше сорока человек. Иерей Андрей Шеломенцев: — Да. Там было сорок человек раненых и семнадцать человек корреспондентов, гражданских людей, и мы их вывозили из-под пуль. Считайте, я четыре раза прошел через боевые порядки бандитов. Но вывели всех без потерь. На войне я молился каждое мгновение. Я тогда уже был человеком верующим и перед тем, как поехать в Чечню, подошел с этой новостью к отцу Василию, батюшке из храма, где я пел в хоре. Он качает головой: «Тебе туда не надо». Я отвечаю: «Не могу не поехать, приказ». Тогда он говорит: «Ну, хорошо, поезжай, я тебя благословляю на добрые дела». И я поехал. Но как верующий я постоянно, непрестанно там молился. И еще, попав туда, я пытался понять, что же это за война такая. Ведь в первую Чеченскую простым людям вообще было неясно, что происходит. Тогда пресса шельмовала армию как хотела. Теперь-то уже понятно, что это было противостояние Запада и России, точно такое же, как и сейчас. Но тогда я туда ехал с намерением разобраться, что к чему. А на месте уже понял, что противостоят нам вовсе никакие не благородные повстанцы, а самые настоящие бандиты. И их должны сажать в тюрьму не задумываясь, потому что иначе все это придет к нам, сюда, на территорию всей России. Собственно, так оно и вышло: мы не добили бандитов в 1996 году, а потом начались теракты по всей стране. Я это прекрасно помню. |