Книга Форма сохранена, страница 7 – Ярослав Кирилишен

— … Антон… — звук его имени прозвучал не из-за окна, не со стороны двери, а от глухой стены. Он возникал из пространства, как будто воздух с ним говорил.

Антон резко вскинул голову, и сердце больно ударилось о грудную клетку. В комнате вокруг пусто, но звук… или память о звуке… никак не исчезала.

Он с трудом заставил себя встать с кровати и шагнуть к окну. За стеклом струился уличный ночной свет. Ровный, электрический, холодный. Никаких теней. Никаких лишних фигур. Однако в оконном отражении на секунду он заметил нечто позади себя. Не силуэт, нет. Скорее, искажение. Как будто часть комнаты дрогнула, как изображение на старой кинопленке.

Человеческая память устроена так, что не спрашивает разрешения. Она вольна возвращаться тогда, когда преграда уже треснула, и времени на подготовку больше нет. Антон никогда бы не вспомнил эти далекие мгновенья своей жизни, если бы не последние события. Сны, зов, письмо со старым фото стали тем триггером, который заставил его глубинную память резко подняться, как это делает темная вода, резко прорвавшая плотину. И ударить. Не мыслью. Не образом. А чистым звуком, знакомым, как отпечаток. Ударить шепотом стен. Тем самым, который он слышал в старом семейном доме.

Антон вдруг четко осознал, что шепот-зов никогда не исчезал из его жизни. Он просто замолчал, ожидая момента, когда Антон станет достаточно взрослым, чтобы услышать его. И похоже, что этот момент пришел. Шепот в стенах был не воспоминанием. Он был его настоящим. И чем дольше Антон стоял, не двигаясь, тем яснее становились звуки, их структура, их ритм.

Сначала ритм казался беспорядочным, как случайные вздохи старого дома. Но затем ритм начал складываться в слова. Старые. Негладкие. Шершавые, как высохшая береста. Стал складываться в древний язык, забытый всеми:

«…Forma… voluntatem tuam… exspectat…» (форма ждет твоей воли).

Будучи ребенком, он не знал и не понимал латынь. Но теперь его сознание имело достаточно знаний, чтобы распознать и понять этот мертвый язык. В этой фразе не обращение, а скорее констатация факта.

— Нечто… форма? ждет воли. Что за форма? Чьей воли?.. Моей?

Неожиданно возник новый удар воспоминаний — яркий, как вспышка. Чердак старого дома. Старый сверток. Крышка сундука. Символ на ленте: круг и вертикальная черная, будто выжженная линия. Он видел это сейчас так ясно, как никогда в детстве. Как будто кто-то протер стекло памяти и заставил его увидеть снова, но уже глазами взрослого человека.

Антон резко отступил на шаг от окна, но шепот в его голове отступать не собирался. Он, наоборот, стал гуще, плотнее, будто собрался в одну точку. Прямо за его спиной.

И снова имя. На этот раз отчетливо:

— Антон.

Он повернулся.

Пусто.

Но ощущение… Сильное, почти физическое… словно кто-то стоит рядом, протягивая ему руку, но не касаясь. Страх едва дал ему силу вдохнуть воздух в легкие. Это не воспоминание. Это то, что просыпалось много лет. И теперь оно проснулось окончательно.

Антон медленно опустился на край кровати. Шепот затих. Ему будто дали время. Паузу. Он провел ладонью по лбу. Вдруг его голова наполнилась не страхом, а узнаванием.

Его детство, юность больше не терялись в тумане, и он легко вспомнил свою последнюю встречу с Вандой.

Ему всегда казалось, что тот день, когда хоронили мать, был самым обычным. Печальным, тихим, без лишней торжественности. Похоронная процессия выглядела обычной, как и у большинства людей, которые не приготовлены к смерти. Промозглый сырой день, хотя дождя не было. Небо висело низко, как крышка гроба, и от этого воздух казался тяжелее. Земля возле свежей могилы блестела, будто ее поливали не водой, а чем-то более густым. Люди стояли полукругом, но никто не подходил близко, оставляя странный пустой просвет между собой и гробом, как санитарную зону вокруг чумы.