Книга Адепты Формы, страница 107 – Ярослав Кирилишен, Алена Ламберт

Софи смотрела на рельсы и на приближающийся локомотив, и в голову пришло простое, очевидное решение. Один шаг, секунда боли, и всё закончится. Никакого вечного искупления, никакой чужой боли. Только тишина. Покой. Конец. Она подошла к краю платформы. Поезд был уже близко, она чувствовала вибрацию под ногами, слышала грохот колёс.

Один шаг.

Софи подняла ногу и не смогла опустить, нога так и застыла в воздухе. Тело перестало слушаться. Страха не было. Сомнения тоже. И инстинкта самосохранения тоже не было. Она жаждала шагнуть каждой своей клеткой, каждым нервом, но что-то держало ее. Что-то внутри или снаружи не позволяло ей сделать задуманное. Товарный поезд быстро проносился мимо с грохотом, ветром и мельканием вагонов. Софи осталась стоять на краю платформы, и одна нога так и осталась занесенной над пустотой.

Поезд ушел вместе с последней надеждой на облегчение. Тишина вернулась. Софи опустила ногу, медленно, как автомат. Отступила от края, попробовала снова. То же самое. Тело отказывалось. Как будто кто-то держал ее за позвоночник, словно за душу.

Вечное искупление. До конца жизни.

Теперь она поняла, что это означало. Вечное — значит вечное. Форма не оставила лазеек, не дала выхода. Софи будет жить, будет видеть, будет чувствовать столько, сколько отмерено. Даже право умереть теперь у нее забрали.

Софи села на скамейку, уставилась в пустоту. Мимо прошла женщина с ребенком, и Софи почувствовала ее усталость, ее отчаяние и страх за завтрашний день. Старик на соседней скамейке закашлялся, и Софи передалась его физическая, острая, разъедающая изнутри боль. Девочка всё еще ждала отца, и Софи увидела ее хрупкую, обреченную, прекрасную надежду.

Следующий пассажирский поезд до Цюриха пришел через двадцать минут. Софи вошла в вагон, села у окна.

Выбора нет.

За стеклом простирался обычный, жестокий, прекрасный мир, полный людей, которые страдают и прячут это. Где-то далеко шестилетний мальчик ехал домой к маме. Живой. Целый. Спасенный. Это единственное, что сейчас имело значение, единственное, что осталось.

Софи закрыла глаза. Слёзы текли по щекам.

Вечное искупление.

Без конца. Без передышки. Без права на равнодушие.

Форма закрыла обе части сделки.

* * *

Звонок раздался в семь утра. Агата не спала. Она сидела на кухне, продолжая сжимать в руках шапочку сына. Третья ночь без сна, третья ночь ожидания. После ритуала и отказа Формы она не могла ни есть, ни думать, ни плакать. Просто существовала, ждала и считала часы с минутами.

Телефон завибрировал на столе. Номер Антона.

— Да? — ее голос был хриплым, чужим.

— Он со мной.

Агата перестала дышать.

— Что?

— Адам со мной. Живой. Целый. Мы едем домой.

Телефон выскользнул из пальцев, упал на пол. Она смотрела в стену и не видела ничего, кроме этих слов, которые повторялись в голове снова и снова.

Живой. Целый. Едем домой.

Слёзы, которых не было три дня, хлынули разом, как прорвавшая плотину река.

Она встретила их у подъезда — не могла ждать в квартире и выбежала на улицу в домашнем, без куртки, без обуви. Стояла на холодном асфальте и смотрела на дорогу. Машина остановилась. Задняя дверь открылась.

Адам.

Бледный, с кругами под глазами, в чужой куртке, которая ему велика. Но живой. Ее сын. Ее мальчик.

— Мама!

Он бросился к ней, и она подхватила его, прижала к себе так крепко, что он пискнул.