Книга Разрушение Формы, страница 37 – Ярослав Кирилишен

— Знаю.

— Час. Мы держим уже час. Она не сопротивляется, Тарик, понимаешь? Нам не тяжело от её сопротивления. Нам тяжело от того, какая она сейчас… внимательная. Она вся здесь. Вся, целиком вокруг одного мальчика. Я такого не чувствовала ни на одном ритуале.

Старик, не прерывая распева, открыл глаза и посмотрел на Тарика. В его взгляде не было паники, возник вопрос. Старики хранителей не задают вопросов на ритуале. Марко держал спину мальчика и молчал. Адам сидел в кругу неподвижно, дыша ровно и редко, лицо у него было спокойное, брови чуть сведены, как у обычного первоклассника над задачей. Губы немного шевелились. Тарик наклонился, всматриваясь. Он умел читать по губам на четырёх языках. Мальчик перестал называть цифры.

Мальчик повторял: «Меня зовут Адам Леван. Мне семь лет. Я в гостях».

— Счёт сломался, — отреагировал Тарик тихо. И впервые за десятки лет его голос дрогнул на ритуале. — Она пытается разорвать связь с нами.

— Выводим? — Амели уже подобралась. — По протоколу без связи…

— Нет!

— Тарик!

— Нет. — Он смотрел на спокойное детское лицо, на шевелящиеся губы. — Мы дали слово, что решает он. Если мы вытащим его сейчас силой, мы сделаем то же, что делает Она и решим за него. При силовом разрыве не возвращаются целыми, вы и я видели это. — Он опустился обратно на своё место, и руки его легли на камень твёрдо. — Держим. Он ещё говорит «я в гостях». Пока он это говорит, мы будем держать.

* * *

Дверь была ближе, чем он думал, или коридор снова помог, теперь уже не скрываясь.

Она была всё та же, деревянная, со стеклянной ручкой, как в бабушкиной старой квартире в Варшаве, и из-под неё шёл свет тонкой полоской, как от ночника. Вблизи дверь оказалась выше, чем положено, или это Адам рядом с ней стал меньше. А перед дверью, спиной к ней, стояла Ева.

Адам понял всё сразу, одним куском, как понимал контрольные задачи, когда они вдруг раскрывались. Почувствовал по её ногам, расставленным, как расставляют, когда держат тяжёлое, по её рукам, прижатым к дереву за спиной, что она удерживала его от входа в дверь.

Получается, что из всех, кто стоял в стенах, двигаться могла только она. И всё свои силы она потратила на это.

— Тётя Ева, — обратился Адам.

Её молодое лицо было близко. Серые глаза очень напоминали папины. Раньше, Адаму казалось, что она не помнит его имя. Теперь же, вблизи, смотря прямо на него, её губы медленно сложили два слога.

«А-дам».

Она всегда знала.

— Я пришёл за тобой, — произнес он. — Ну, не совсем. Я пришёл посмотреть, но и за тобой тоже.

«Уходи», — сложили губы.

— Ты всегда так говоришь. «Не открывай», «уходи». Но кто тогда заберёт тебя отсюда?

И тут дверь у неё за спиной приоткрылась. Ева держала её и не давала распахнуться. Между дверью и косяком появилась всего небольшая щель в палец толщиной, и полоска света снизу стала клином. Из щели не показалось ничего. Ни руки, ни глаза, ни темноты. Оттуда раздался голос.

— Адам? Ну, где ты ходишь, сынок. Иди скорей, всё стынет.

Это звучал голос мамы.

Не просто похожий. Не почти, а настоящий голос мамы. Со всеми особенностями, что Адам знал наизусть о нём и не знал одновременно. С лёгкой хрипотцой в конце фраз, потому что вечер и она устала, с той самой интонацией на «сынок», которая бывала только по субботам, когда никуда не надо, со звяканьем ложечки где-то за голосом и с домашним звуком крана. За дверью была кухня в их парижской квартире. Адаму показалось, что он почувствовал даже запах блинов.