Книга Разрушение Формы, страница 51 – Ярослав Кирилишен

Амели молчала.

— Освободит? Может быть. А может, то, что мы сотни лет называем освобождением, для них превратится в окончательное разрушение и еще большую муку. Мы собираемся снести тюрьму, но теперь нам необходимо спросить, выдержат ли заключённые обрушение стен. — Он вернулся к столу и закрыл бразильскую папку. — Сотни человек заплатили за метод, который мы… лично я, возможно, интерпретировал неверно. Я не скажу этого никому, кроме тебя, и не перестану делать то, что должен. Но я не подпишу больше ни одного согласия, пока не буду знать. Именно знать, Амели, а не верить.

— А мальчик? — спросила она тихо. — Столько лет поисков. Он был у нас в круге, в наших руках, посреди нашего узла. Ты вернул его по расписанию, как посылку, и оставил ордену. Я не спрашивала при всех, но спрашиваю теперь.

— Ты спрашиваешь, почему я отпустил ключ. — Тарик почти улыбнулся. — Дверь, какая бы она ни была, откроется только его собственной рукой, по его собственной воле. Принуди его, и в руках у тебя будет не ключ, а сломанный ребёнок, самый обычный из всех сломанных детей. Я не отпустил его. Я перестал стоять у него над душой, и это пока единственный известный мне способ удержать такого, как он. — Он помолчал и добавил суше: — И потом. В Риме, под уставом, при одиннадцати свидетелях совета, его охраняет от казначея весь аппарат ордена. Один мой враг сторожит моё самое ценное от моего другого врага, и делает это совершенно бесплатно. Я старый человек, Амели, я не в том возрасте, чтобы отказываться от подобных подарков судьбы.

Амели собрала листы. Помолчала. Потом спросила деловым тоном, которым всегда прикрывала самое важное:

— Знать, а не верить. Хорошо. У кого мы спросим? Тем, кто внутри, вопросов не задашь. Мальчика ты сам велел не трогать. Кто остался?

Тарик достал из внутреннего кармана бумажную, старую записную книжку с осыпавшимся углом и раскрыл на странице, заложенной год назад.

— Человек, который много лет изучал Её используя научный метод. — Он посмотрел на Амели поверх книжки. — Год назад у меня не было, что ему предложить. А теперь у меня есть то, чего нет больше ни у кого на свете.

— Прага? — спросила Амели.

— Да, Прага. — Тарик убрал книжку. — Собирайся. Мы были невежливы, и год не интересовались, не подешевела ли информация.

* * *

Софи открыла дверь, потому что отсиживаться в квартире было бы хуже. Чужая боль стояла на лестничной клетке, как прожектор, бьющий сквозь стену, и прятаться от неё за двумя оборотами замка было всё равно что прятаться от солнца за занавеской.

На пороге стоял высокий и сухой старик в пальто, которое стоило больше, чем вся её нынешняя жизнь, с зонтом в руке. На улице не было дождя, но такие люди носят зонт, как носят трость. Ухоженное лицо семидесятилетнего человека, который следит за собой из дисциплины, а не из тщеславия. Совершенно незнакомое ей лицо.

Она смотрела на него и не узнавала. Но вдруг потом боль, стоявшая перед ней, шевельнулась, подстроилась и зазвучала в полную.

— Здравствуй, Софи, — поздоровался Витторио.

В этот момент кровь сыграла с ней злую шутку. Она узнала его раньше, чем память. Да, почти всю свою осознанную жизнь лет она произносила «отец», обращаясь к другому человеку, а слово «папа» было занято и давно похоронено.