Книга Разрушение Формы, страница 65 – Ярослав Кирилишен

Антон надел перчатки и открыл тетрадь.

Почерк допросчика показывал скорость процесса. Текст написан в подвале, при свече, человеком, который очень торопился успеть за бредом умирающего и сам боялся того, что записывает. Латынь постоянно смешивалась с средневековым тосканским. Антон шёл по строкам профессионально, не позволяя себе читать смысл. Сначала только ткань, чернила, нажим, поля. Три уже известные от Лоренцо фразы он нашёл на четвёртом листе протокола. Они были подчёркнуты позднейшей рукой, и вокруг них четырнадцать поколений магистров оставили невидимые следы своих глаз.

А под третьей фразой, перед следующим абзацем, лежала вымарка. Он увидел её сразу, как стоматолог видит пломбу. Строка, две, залитые чернилами плотно, старательно, до глухого блеска. Работа не поздняя. Чернила того же состава, того же века, возможно, того же вечера. Кто-то вымарал часть протокола, до того, как протокол окончательно остыл.

— Бартоломео меня предупредил, что у вас в описи это значится как «клякса писца», — уточнил Антон.

— Да, я помню кляксу, — подтвердил Лоренцо. — Я видел её тридцать один год назад.

— Кляксу случайно сажают. Это, похоже, намеренно наносили. — Антон наклонил лампу, поставил свет косо, почти вдоль листа, и достал лупу. — Чернила скрывают цвет, но не рельеф. Перо давит. Бумага помнит нажим веками. Смысл можно залить, штрихи — нет.

Он молча работал двадцать минут, сдвигая свет градус за градусом, перерисовывая на свой лист вдавленные росчерки, буква за буквой, как переписывают эпитафию со стёртого камня. Лоренцо стоял не дыша. За дверью один раз кашлянул Бартоломео. Условный знак, половина времени прошло.

Потом Антон положил карандаш.

— Читается, — прошептал он. Голос дрожал от волнения. — Четвёртая фраза существовала. Вымарал её сам допросчик. Рука похоже та же. Записал и в ту же ночь похоронил. Слушайте, я переведу с листа.

Он поднёс свой карандашный оттиск к лампе:

— «И спросил я его в третьем часу, отчего боится та, что держит всех и вся. И он смеялся кровью, и молвил так: оттого боится, что она — не первая. Были прежде неё иные, и где они ныне — спроси у того, кто считает».

— Не первая, — повторил Лоренцо и медленно, по-стариковски опустился на стул мимо края.

— Давайте попробуем разобраться с тем, что мы сейчас имеем. — Антон загибал пальцы, и голос его набирал ту скорость, с какой он когда-то читал вслух родословные, где сходился узор. — «Она сделана, а сделанное можно разъять» — мы читали это как некое пророчество о будущем. Это не пророчество, Лоренцо. Возможно, это прецедент, и прежнюю уже «разбирали». Может, не одну. Рента, которую она платит наверх, — не дань. Это условие содержания. Аудит, которого она боится, не просто гипотеза Вайднера. Она видела своими глазами, чем кончается ревизия для не сведшей баланс, — или пришла на место той, что не свела. — Он положил ладонь на карандашный лист. — И мой сын видел во сне, как она прячется и слушает наверх. Пару дней назад Адам спросил: «От кого прячутся такие большие?» Вот ответ, записанный кровью в тысяча пятьсот девяносто первом и похороненный в ту же ночь. Она прячется от того, кто считает.

Лоренцо сидел, глядя на залитую чернилами строку, пережившую четырнадцать магистров.