Книга Разрушение Формы, страница 69 – Ярослав Кирилишен

Он прошёл по комнатам один. Детская комната, где жил мальчик, была приведена в порядок лучше всех. Стол пуст, конструктор увезён, покрывало натянуто без единой складки с той нечеловеческой аккуратностью, с какой застилают постели дети определённого склада. Письмо лежало на подоконнике, придавленное от сквозняка одинаковыми камешками. Четыре штуки, по размеру, от большого к маленькому. Лист вырван из школьной тетради. Печатные буквы, ровные, по невидимой линейке.

'ДЯДЯ ВИТТОРИО.

Я НЕ ПРЯЧУСЬ. Я ПОШЁЛ ПЕРВЫМ, ПОТОМУ ЧТО ТАК ЧЕСТНЕЕ. ВЫ ЖЕ ШЛИ ЗА МНОЙ, А ТЕПЕРЬ НЕ НАДО, Я САМ.

И ЕЩЁ. ВЫ СЧИТАЕТЕ НЕПРАВИЛЬНО. ВЫ ОШИБЛИСЬ ОДИН РАЗ, ДАВНО, В САМОМ НАЧАЛЕ, И ТЕПЕРЬ ВСЯ БАШНЯ КРИВАЯ, А ВЫ ДУМАЕТЕ, ЧТО КРИВОЙ ПОЛ.

ПЕРЕСЧИТАЙТЕ СНАЧАЛА.

АДАМ ЛЕВАН, 7 ЛЕТ'

Скарпа прочёл письмо дважды. Потом, распустив комиссию, сел на детскую кровать, чего не делал никогда и нигде, и прочёл письмо в третий раз.

Семь лет. Ребёнок, слышавший его голос один раз в коридоре, оставил ему не дерзость и не страх. Он оставил ему рабочую записку. Ревизорскую. «Вы ошиблись один раз, давно, в самом начале». Так пишут аудиторы, обнаружившие системную ошибку в отчётности за прошлые периоды. Пишут без злорадства, по существу, с рекомендацией.

«Пересчитайте сначала».

Витторио Скарпа сорок лет не совершал ошибок в расчётах. Эту аксиому он знал о себе твёрдо. Знал даже тверже своего имени. Он аккуратно сложил лист вчетверо, убрал его во внутренний карман и отметил про себя с холодным неудовольствием, что рука, кладущая письмо, задержалась на клапане кармана на полсекунды дольше нужного. Потом он запустил машину. Розыск по дюжине стран, ориентировки, ресурсы коллегии и ресурсы собственные, сотни человек, не задающих вопросов. Машина запускалась тяжело. Беглецов вели профессионалы, след рвался трижды, но машина запускалась. Витторио умел это лучше всех живущих.

В полночь он отложил бумаги и стал ждать. Часы за спиной тикали.

Он ждал до половины первого. Потом — до часу. Однако тиканье так и стояло в кабинете. Стояло ровное, механическое, безразличное. Так звучало тиканье обычных часов, каким оно было всю его жизнь до этих месяцев и каким, оказывается, он успел разучиться его слышать. Тишина не пришла ни в час, ни в два. «Контрагент» не вышел на связь.

Впервые.

Скарпа сидел в пустом кабинете, прямой, безупречный, с детским письмом во внутреннем кармане, и слушал, как идут часы. Где-то там, в стороне, которой нет на картах, та, что восемь месяцев поставляла ему сведения точно и в срок, сейчас переключила своё внимание на что-то настолько большое, что казначей с его взысканием перестал помещаться в её расписание. Или она больше не нуждалась в нём. Эта ровная, просчитанная мысль пришла естественно и от этого особенно неприятно. Инструменты, которые больше не нужны, не уведомляют, их просто перестают доставать из ящика.

«Вы считаете неправильно. Пересчитайте сначала».

Часы тикали. В три пятнадцать Витторио Скарпа сделал то, чего не делал сорок лет. Он достал из нижнего ящика свой ежедневник, открыл его на первой странице, где выцветшими чернилами были записаны цифры и даты давно закрытых, давно сведённых, давно похороненных счетов, и начал считать сначала.

* * *

Тарик не спал в эту ночь, и его бессонница была рабочей. С полудня защищённый канал хранителей без остановки принимал доклады, и к трём часам их лежало перед ним сотни, из тридцати стран, и все они, разными словами, на разных языках, сообщали одно и то же.