Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 25 – Диана Бауэр

— А дети?

Я подошла к столу и собрала остатки хлеба. Мало. Слишком мало для нас с Наей, не говоря уже о тех, кто сидел внизу. В мешке оставалось немного крупы, сыр, два яблока, чай, который я привезла с собой, и несколько сухарей. Ная принесла узелок, но вряд ли там было много. Если мы собирались кормить детей, надо было думать не только сердцем.

— А детям мы дадим возможность самим решить, когда выйти, — сказала я. — Без давления. Без расспросов. Без жалости в лицо. И ещё — никаких громких звуков.

Ная тут же посмотрела на кочергу.

— Я поняла.

— Девочка испугалась, когда ты хотела положить полено.

— Я видела. Больше не буду бросать. И дверьми хлопать не буду. И… — Она запнулась. — А говорить можно?

Из-под пола раздался едва слышный стук.

Один.

Ная замерла.

Я неожиданно поняла, что это не запрет. Скорее знак: слышат.

— Можно, — сказала я, глядя на коврик. — Но спокойно.

Стук больше не повторился.

Мы начали с уборки.

Не с той торжественной, когда хозяйка с гордостью открывает новый дом и представляет, как однажды здесь будет красиво. Нет. Это была осторожная, почти разведывательная работа. Мы не отодвигали тяжёлую мебель, если под ней могли оказаться щели. Не поднимали коврик у люка. Не лезли в коридор под лестницей без необходимости. Просто снимали с чашек пыль, переставляли целое к целому, треснувшее к треснувшему, выносили в кухню старую ткань, развешивали у очага то, что могло просохнуть, и старались двигаться так, чтобы дом не вздрагивал от каждого нашего шага.

Через час в главной комнате стало немного светлее. Не от солнца — его почти не было за серым небом, — а от того, что окна перестали казаться слепыми, а стойка проявила тёплый цвет дерева. Ная нашла в кладовой ещё две скатерти, не новые, но крепкие, и повесила одну на стол. Я достала медный чайник тётки, оттёрла его бок до тусклого блеска и поставила рядом с самоваром. Самовар пока молчал, большой и угрюмый, но уже не выглядел брошенным.

— Как будто он обиделся, что его долго не трогали, — сказала Ная, осторожно протирая бок самовара.

Из-под пола послышалось тихое шуршание.

Ная бросила на меня взгляд.

Я едва заметно улыбнулась.

— Может, и обиделся. В этом доме, кажется, все имеют право обижаться.

Шуршание повторилось, и мне показалось, что в нём было меньше страха.

К полудню я решилась сварить простую кашу на воде из колодца. Вода оказалась ледяной, чистой, с лёгким привкусом железа. Колодец во дворе был крепкий, крышка тяжёлая, на краю — всё тот же знак полумесяца, вырезанный почти незаметно. Я не стала говорить об этом Нае, но заметила про себя: знак был везде, где дом хотел, чтобы его узнали свои.

Когда каша дошла, запах тёплой еды разошёлся по комнате. Не богатый, не праздничный, но настоящий. Ная поставила на стол пять чашек, потом подумала и добавила шестую. Я не остановила. Себя мы могли считать взрослыми, а детей — четверо. Пусть даже один так и оставался в темноте.

— Не много ли? — шепнула она.

— Лучше много, чем мало.

Старший вылез первым.

Он поднялся из люка беззвучно и остался стоять рядом, сжимая край пола. Я сидела у стола, не глядя на него прямо, и держала ложку так, будто всё происходящее было самым обычным делом. Ная тоже старалась не смотреть, хотя у неё плохо получалось.