Книга Развод с альфой. Чайный дом для его молчаливых волчат, страница 78 – Диана Бауэр

— Люди имеют право на чай, тепло и правду. Ты пока принесла только грязь.

Одна из пожилых волчиц ахнула.

Селеста опустила глаза, будто я её ранила.

— Ты злишься. Я понимаю. Я бы тоже злилась. Но злость не даёт права выдавать найденышей за род альфы.

Под полом, я знала, стало тихо до боли.

— Я никого ни за кого не выдаю.

— Тогда покажи детей.

— Нет.

Слово вышло спокойным.

Толпа зашевелилась. Кто-то шепнул: “Почему?” Кто-то другой ответил: “Если нечего скрывать…” Мальчишка у мельницы, тот самый, что вернул ложку, стоял в стороне и хмурился. Он не шептался. Это немного согрело.

Селеста сделала шаг ближе к порогу.

— Видите? Она отказывается. Говорит о защите, но прячет их даже от стаи. Почему? Потому что знает: печати на этих волчатах нестабильны. Чёрные нити в доме нашла она. Старую печать нашла она. Письма, если они вообще есть, читает только она. А теперь Рейнар после ночного разговора вдруг меняет распоряжения, закрывает доступ к архиву, отстраняет верных людей. Разве это не странно?

Люди слушали.

Вот что было страшно. Не то, что Селеста лгала. Ложь можно опровергнуть. Страшно было, что она говорила ровно те вещи, которые обычные люди могли понять и испугаться. Непонятные дети. Старый дом. Бывшая жена. Альфа, который ночью ездит без охраны. Совет, которому не дают войти. Печати, тайники, чёрные нити.

Для тех, кто не видел Лист с чашкой, Каплю с банкой, Рана в снегу и Клыка, впервые сказавшего “он не знал”, всё это действительно могло показаться опасным.

Я вышла на крыльцо и закрыла дверь за собой.

Ная осталась внутри.

Селеста заметила это и улыбнулась глазами.

— Не впускаешь даже свидетелей?

— Не впускаю толпу к детям, которые и так слишком долго жили от чужого страха.

— Значит, дети всё-таки там.

— Я этого не отрицала.

Шёпот стал громче.

Я подняла руку.

Не как альфа, конечно. Во мне не было силы Рейнара, от которой волки склоняли головы. Но иногда достаточно стоять ровно, чтобы люди хотя бы на миг замолчали.

— В чайном доме живут дети. Четверо. Они пришли не ко мне по моей прихоти. Они были здесь раньше. Под полом. За закрытыми дверями. С отметинами на стенах, где считали дни. С чашками, спрятанными в пыли. С ходом под домом, о котором знали те, кто не должен был знать.

Кто-то в толпе ахнул.

Селеста сразу сказала:

— Красивые слова. Но где доказательства?

— Доказательства увидит не толпа, которую ты привела к крыльцу.

— Удобно.

— Осторожно.

— Нет, Мира. Это именно удобно. Ты просишь стаю поверить бывшей жене альфы, униженной разводом, найденным детям без записей и дому, вокруг которого всегда ходили дурные слухи. Но ты не показываешь ничего. Только требуешь доверия.

Её слова били точно.

И я понимала, что отчасти она права. Нельзя было требовать от стаи слепой веры. Но и открыть дверь перед толпой я не могла. Лист снова перестала бы говорить. Ран ушёл бы в нижний ход. Капля забился бы под стол. Клык никогда не простил бы мне, если бы я превратила их знаки в зрелище.

— Я покажу печати Рейнару у порога, когда дети будут готовы, — сказала я. — И Олве с Бертом, если они согласятся быть свидетелями. Но не тебе. Не Варону. И не тем, кто пришёл поглазеть.

Одна из женщин вспыхнула.

— Мы не поглазеть…

— А зачем? — спросила я. — Помочь? Тогда принесите доски для крыши, муку, ткань, тёплые носки без чёрной нити внутри. Хотите правды? Приходите по одному, без криков и приказов. Хотите детей увидеть? Сначала научитесь говорить о них как о детях, а не как о вещи, которую надо сверить и передать.