Книга Надежда и отчаяние, страница 79 – Егор Букин

Только на улице, пробежав метров пятьдесят, я остановился. Тяжело дыша, я прислонился спиной к дому. Давешняя ненависть коркой окутала мое сердце, превратившись в противную ноющую боль. На место ненависти к матери пришла еще большая ненависть к самому себе, и печаль, окутавшая разум. Я чертов псих… Но разве имела она право говорить такое, разве я не могу теперь сделать это после стольких лет издевательств? Я поднял глаза в небо. Нет, видимо не могу. Стало до боли тошно, в груди что-то ныло. Я ходил туда-сюда, обдумывая все происшедшее. Наконец я сел на скамейку и, опустив голову, накрыл ее руками.

Мне хотелось сейчас же пойти извиниться, но мое прошлое, все то, что мать делала со мной, разом навалилось в моем мозгу, придавив меня так сильно, что я уже не мог встать.

«К черту ее, Макс. Забудь ее, так будет лучше», – посоветовал мне мой мозг.

Разговорившись с Дашей во время прогулки, мы потеряли счет времени. Но счастью, как мне очень хорошо известно, не суждено длиться вечно. Завибрировал телефон в кармане. Я не хотел брать трубку, но он звонил уже две минуты без остановки, и я сразу понял – что-то произошло.

— У аппарата, – сказал я весело. Но мое веселье быстро улетучилось. – Что?.. Как давно?.. Как это случилось?.. Я скоро буду.

Даша посмотрела на меня и в один миг изменилась в лице.

— Звонила соседка моей матери, сказала…

— Поехали скорее, – перебила она меня.

Я совсем не запомнил того, что происходило во время нашего движения к матери. Даша, кажется, шла рядом, но я не смог запомнить выражения ее лица, все точно смешалось.

Наконец мы добрались до материной квартиры. Я незамедлительно направился в комнату, но стоило мне переступить порог, как я тут же замер. На кровати лежала ужасно худая женщина; ребра ее выпирали под кожей, руки, сложенные на груди, стали совсем тонкими, точно у ребенка. Голова была чуть наклонена в сторону; ее лицо совсем посерело, глаза были закрыты. Я прислушался, надеясь уловить хоть один вздох, хоть один хрип, но все было тщетно; вокруг была полная тишина, даже часы не работали. Никогда в жизни тишина не была для меня более ненавистной чем сейчас.

Раньше я очень часто думал об этой ситуации. Что я буду чувствовать, когда человек, столько лет отравлявший мою жизнь, умрет? Буду ли я радоваться? Буду ли я плакать? Буду ли я вообще хоть что-нибудь чувствовать, кроме холодного равнодушия?..

Я принес с кухни стул и сел рядом с диваном, уставившись на мать. Она, мне показалось, тоже смотрела на меня, не открывая глаз. Затем я вдруг вскочил, открыл окно и снова сел. Затем встал и закрыл окно. Я совсем не понимал, что делал, мне казалось, что у меня жар. На лбу выступила испарина, все тело вспотело. Мне казалось, что я в бреду. Я медленно приземлился на стул, опустил голову. Пару минут я молчал, а Даша и пришедшая соседка – пожилая женщина с коричневой шалью на плечах – кажется, просто не знали, как реагировать, а потому также молчали.

— Вы уже вызывали скорую? – устало спросил я.

— Да…

— Что вам сказали?

— Сказали, что скоро приедут. Она умерла сегодня утром.

Соседка говорила что-то еще, но я уже не слушал. Я совсем забылся, ушел в себя. Мой мозг, видя почти остывшее тело родителя, начал искать в глубинах подсознания редкие моменты, когда мать проявляла заботу по отношению ко мне. Я помнил, как она целовала мое ушибленное колено, когда я в детстве споткнулся о что-то; помнил, как она бегала вокруг меня и приносила еду и воду, когда я с температурой лежал в кровати; помню, как она искала меня чуть ли не по всем домам, когда я не пришел домой вечером, а когда пришел начала расспрашивать о том, не хочу ли я есть и все ли у меня нормально; помню, как она тихо накрывала меня одеялом, когда я уснул за столом, готовясь к важной контрольной в школе.