Книга Калейдоскоп (сборник рассказов), страница 34 – Игорь Безрук

После возвращения из отпуска Степан Тимофеевич первым же делом показал пиджак жене. Та, увидев его, язвительно фыркнула, но, узнав, что пиджак достался бесплатно, сначала удивилась — как можно? — затем одобрительно шмыгнула носом и промолвила:

— В нем и на работе не стыдно появиться.

В первый рабочий день после отпуска Сурков показался в приемной в новом драповом пиджаке.

— Какой вы! — всплеснула руками Лина Павловна, пришедшая, как всегда, пораньше. — Что за прелесть этот пиджак. В нем вы, как юноша: стройный, плечистый, полный энергии и сил.

— Ну, ну, засмущался Степан Тимофеевич, прямо юноша. Мне уж пятый десяток пошел.

— Что вы, Степан Тимофеевич, да если бы все в вашем возрасте обладали такой бодростью духа, как у вас, смелостью, решительностью, мы бы, мы бы… Даже не знаю, что бы мы смогли сделать. Весь мир, наверное, перевернули бы!

— Скажете тоже, весь мир, — произнес Сурков и с важным видом прошел в свой кабинет.

Кабинет его не отличался большими размерами. Да и мебели в нем стояло не так много. Крупный дубовый стол, приобретенный по случаю в местном антикварном магазине, кожаное кресло шестидесятых годов с высокими подлокотниками, сервант, набитый брошюрами, огромный железный сейф в углу комнаты, два стула для посетителей у двери, да портрет «Генерального» на стене. Сурков откинулся в кресле и стал соображать, что бы он мог совершить, надели его большей властью. Ужасно и подумать!

«А может, она и права, — подумал он. — Я ощущаю необычный прилив сил и энергии. Любые дела мне теперь решать, что семечки грызть».

Задумывался ли когда-нибудь Степан Тимофеевич Сурков о своем предназначении? Наверное, нет. Да и нужно ли ему было о том размышлять? Работа его — а служил он в одном из городских управлений — была связана с бумагами. Люди в его кабинете бывали постольку — поскольку, а бумаги и те ныне большую часть просматривала его секретарша, Лина Павловна. Суркову оставалось лишь размашистым росчерком пера черкнуть свои неразборчивые инициалы и решить, дать ход бумаге или, что называется, «зарыть» её. Вот и сейчас, выпив стакан чаю, принесенного секретаршей, Сурков решил заняться делами. Он раскрыл первую папку, попавшую ему в руки, и хотел было углубиться в чтение, как пиджак сильно сдавил его, стиснул со всех боков. Степан Тимофеевич почувствовал себя в железных тисках, из которых невозможно вырваться.

— Ты что это? — спросил недоуменно Сурков. — Ты зачем это меня сдавил? Больно же.

Тут Степан Тимофеевич увидел, как рукав поднял его правую руку, положил на стол. Не понимая, что делает, Сурков взял ручку, и рука его вывела на бумаге лишь одно слово: «отказать».

«Тьфу ты, черт! — выругался Степан Тимофеевич. — Возможно ли такое, чтобы руки сами писали? Чтобы пиджаки людьми командовали? Голова-то зачем, если руки её не слушают?»

Но левая рука тянула новый лист, а правая снова отписывала «отказать», «отказать», «отказать»…

Захотел крикнуть Сурков, но крика не вышло, раздалось только слабое: «Помогите…» Попытался встать, но не смог — пиджак прижал его к креслу достаточно прочно. А правая рука всё отписывала: «отказать», «отказать»!

— Проклятый пиджак! — возмутился Сурков. — Знал бы, что ты такой есть, никогда не взял бы тебя. Освободи мои руки, негодяй! Я изорву тебя в клочья, я сожгу тебя, отпусти меня сейчас же!