Книга Время лохов, страница 72 – Игорь Безрук

Странное ощущение безмыслия оказалось, на удивление, столь же реальным, как и ощущение времени или пространства. Наверное, такая же пустота заполняла мозг безотрывно следящего за поплавком рыбака или военного, часами глядящего в одну точку на стене (по сути, спящего с открытыми глазами).

Я всегда удивлялся в армии, как кадровики могли так спать: не закрывая глаз, теперь не удивляюсь, теперь понимаю, что это состояние можно вызвать принудительно, и тогда тяжесть не будет ощущаться тяжестью, боль болью.

«Тупо берем, тупо несем». И где-то в середине пути пустота начинала звучать, насыщаться музыкой; работа спорилась, усталость к концу рабочего дня почти не ощущалась… Но к ночи мы с Грицаем возвратились на постой выжатые, как лимоны; помылись, поужинали и часа в два ночи без задних ног повалились в постели, чтобы в шесть, как солдатики по тревоге, подняться снова.

С другой стороны бездумье подгоняло время. Дни летели за днями, недели за неделями. Мы даже почти не видели свою хозяйку. Когда? Ранним утром уезжали, поздней ночью возвращались. Короткая рабочая суббота (до двух часов дня) от осознания предстоящих выходных казалась блаженной. Даже вернувшись домой, можно было еще немного поспать, и весь вечер и следующий день — полностью твой.

Я, понимая, что вряд ли еще когда попаду в Питер, старался использовать каждую свободную минуту для души: в субботу после ужина спешил на Невский (снег — не снег, дождь — не дождь), брел пешком от Площади Восстания к Аничковому мосту, бороздил окрестности Фонтанки; в следующий раз выныривал из Гостиного двора или Невского проспекта и не торопясь проторивал дорогу к Казанскому собору или Дворцовой площади. Грицай в это время спал.

— Поехали со мной, хоть на Петропавловку глянешь, — толкал я его утром в воскресенье.

— Да чего я там не видел, — ворчал Грицай, переворачиваясь на другой бок. — Завтра тем более на работу, надо выспаться.

Я больно не настаивал, оставлял его одного, на метро приезжал в центр и снова бродил по завораживающим улочкам в окрестностях Невского проспекта, невзирая на пакостную иногда мокрядь.

Первое время, зайдя в какой-нибудь музей, я доходил до кассы и с сожалением поворачивал обратно: билеты в музей или театр были мне еще не по карману — слишком дороги. Если все будет благополучно с работой, может, через пару-тройку недель я раскошелюсь, куплю билет и, затаив дыхание, как в юности, пройдусь хотя бы по нескольким залам Зимнего, который, как говорят, простому смертному вовек не обойти.

Вечером я возвращался домой, готовил на следующий день ужин (Грицай вообще не умел готовить) и какой-нибудь суп или борщ: без горячего, пусть даже съеденного ночью, еды я себе не представлял.

Раиса Тихоновна, хозяйка, как и обещала, из своего скудного кухонного инвентаря выделила нам небольшую кастрюлю, пару тарелок, столовые приборы, разрешила пользоваться сковородой для жарки. В воскресенье на ужин я неизменно жарил картошку. Дурманящий аромат ее неторопливо расползался по огромной кухне (которая даже, кажется, была несколько больше нашей комнатушки), нырял под двери выходящей непосредственно на кухню хозяйкиной комнаты. Из нее тут же на пороге, как и в первый раз при моем появлении, как привидение, вырастал придурковатый хозяйский сын, малолетка Егор, так же, с отвисшей нижней губой, несколько минут стоял в проеме, но, услышав сзади недовольный окрик матери, быстро скрывался обратно. Аромат между тем плыл дальше через длинную прихожую к третьей комнатке, чьи обитатели до сих пор нам с Грицаем казались загадочными инопланетянами. Но умело приготовленная еда выманит из своего тайного убежища любого гуманоида.