Книга Томас Тредд. Мёртвый ход, страница 21 – Роберт Гилберт

Томас аккуратно срезал серебряную нить. Часы мгновенно вздохнули и пошли ровно, с тем самым сухим, честным звуком, который так любил старик.

— Но знаете… – Томас поднял взгляд на гостя, чей разум в этот момент уже строил башни, способные пронзить ионосферу. – Этот «молот», который пытались обрушить на вас… он ведь доказал вашу правоту. Эфир не пуст. Он полон энергии, которая ждет своего мастера.

Никола замер. Его взгляд, только что затуманенный тревогой, прояснился, став острым, как луч прожектора.

— Вы говорите о передаче без проводов? Об очищении пространства через ритм? – прошептал он.

— Я говорю о том, что даже поломка может стать чертежом, – Томас вернул хронометр. – Если один человек может использовать невидимое, чтобы убивать тишину, то другой может использовать его, чтобы осветить мир. Настройте свои приборы не на разрушение, а на созидание, сэр. И пусть ваши «молнии» будут иметь законченную форму. Когда Никола вышел, его походка была легкой, точно он больше не чувствовал тяжести земного притяжения. Томас долго смотрел на медную петлю, которая всё еще хранила бледное свечение. Он знал, что этот вечер 1888 года зажег свет, который не погаснет и через столетия, но для него это была лишь еще одна выправленная спираль в бесконечном механизме бытия.

Вещь: Истинная сила не в том, чтобы подчинить стихию, а в том, чтобы найдите с ней общий язык. В мире Томаса даже испорченные часы могут стать камертоном для новой эры, если их коснулась рука того, кто не боится смотреть в лицо невидимому.

Май 1890 года выдался в Лондоне изнурительно душным, с грозами, которые не приносили облегчения, а лишь плотнее прижимали копоть к мостовым. В лавку Томаса, где прохлада пахла старым маслом и покоем, вошел мужчина с лицом, изрезанным заботами, и глазами, привыкшими видеть мир сквозь театральную завесу. Это был Брэм – человек, чей ум днем подчинялся строгой логике театрального менеджмента, но ночью блуждал в туманах заброшенных замков.

Он положил на прилавок крошечную фарфоровую баночку, украшенную блеклыми цветами.

— Томас, мой патрон, великий Ирвинг, теряет рассудок, – голос гостя был тихим, как шелест кулис. – Он играет Мефистофеля, но кажется, что роль начала играть его самого. Каждое утро после спектакля он обнаруживает на своей шее странные багровые пятна, а в зеркале видит лишь чужака с хищным блеском в глазах. Врачи говорят о нервном истощении, но я нашел этот грим в его гримерной. Он прислан из Трансильвании неизвестным почитателем. Томас принял баночку. Фарфор был ледяным, несмотря на жару. Старик не стал открывать крышку. Он достал длинную серебряную иглу и осторожно провел ею по ободку, где сохранились остатки мази.

— Личина – это всегда договор, – проскрипел Томас. – Но ваш Ирвинг, кажется, подписал его, не читая мелкого шрифта. Он поднес иглу к пламени спиртовки. Дым, поднявшийся над огнем, был не белым, а густо-фиолетовым, и пах он не гримом, а старым склепом и перезревшим гранатом.

— Самое опасное в искусстве – это когда оно становится слишком живым, – прошептал старик. Томас взял увеличительное стекло и направил луч света на соскоб. В глубине мази что-то слабо мерцало, точно микроскопические чешуйки слюды.

— Это не просто белила, Брэм. В основу подмешан порошок из сушеных желез летучей мыши-вампира и дистиллят белладонны. Но самое изящное – это соли ртути, которые вступают в реакцию с театральным газом. Когда на Ирвинга направляют свет софитов, пары грима проникают сквозь поры, вызывая спазм сосудов и легкую лихорадку. Его бледность – не грим, это предсмертная маска, которую он надевает каждый вечер. А багровые пятна… это лишь капилляры, не выдержавшие натиска химии.