Онлайн книга «Миссия в Неаполе»
|
Чаплыгин сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Тут я не выдержал. Накричал на него, высказал всё, что думаю о нём и его проклятой жадности. Пообещал, что ноги моей больше в его доме не будет. Дверью хлопнул так, что штукатурка, поди, осыпалась. А через несколько часов ко мне в отель вламывается полиция… Говорят, я его зарезал и крест похитил. А его-то у меня и нет! И не было! Он замолчал, тяжело дыша. Ардашев выждал минуту. — Платон Ерофеевич, полиция уверена в вашей виновности. У них есть улика. В кабинете графа, у кресла, нашли серебряную таблетницу с вашими пилюлями. Лицо Чаплыгина исказилось от досады. — Таблетница… Ах, чтоб её! Потерял я её, батюшка, Клим Пантелеевич! Сердце у меня в тот день шалило, я за пилюлями полез, а она, видать, и выскользнула из кармана. Я хватился её уже в отеле, да поздно было. Вот, значит, как… Обронил на свою голову. И ведь последние там оставались, теперь вот задыхаюсь… — Вы имеете в виду Pilulae Digitalis[28]? — Я в латыни не силён. Мне их доктор Боткин прописал. Он называл их «наперстянкой». — Да, это пилюли дигиталиса. Я попрошу полицию передать вам лекарства, — пообещал Ардашев. — Итак, вы ушли после ссоры. Кто-то ещё был в доме, кроме вас и графа? — Секретарь был. Молодой франт. Доменико. Он в антикварной лавке приказчиком служит. Как я понял, это его сын, прижитый от какой-то горничной. Она давно умерла. Но мальчишку он оставил, воспитал, дал хорошее образование. Он говорит по-французски. Правда, обращается с ним, как с самым последним лакеем. А вообще-то, Винченцо был отъявленным самодуром — чета нашим крепостным помещикам и петербургским процентщикам на Сенной. — Вот как! А вам откуда известны эти подробности? — Я же не первый год его знаю. — Вы общались с ним по-французски? — А как же ещё? — усмехнулся фабрикант. — Итальянский в нашей тверской гимназии не преподавали… — В палаццо есть антикварная лавка? — Да, на первом этаже. Но там нет ничего интересного: так, чепуха копеечная. — А кого ещё вы встречали в особняке? — Видел какого-то то ли художника, то ли реставратора, снимавшего со стены картину Караваджо: «Саломея с головой Иоанна Крестителя», когда мы по зале в кабинет графа проходили. А в самый первый раз Винченцо познакомил меня со своей женой, контессой[29] Аурелией Монтесано. Сейчас ей лет двадцать пять. — У него молодая жена? — О да! Красавица! — В тот вечер она была в палаццо? — Не знаю. — Очень жаль. — Может, вы запомнили кого-то из слуг? — Да, курил у входа какой-то лакей, но я его не запомнил. — Это уже кое-что, — задумчиво вымолвил Ардашев. — А когда вы зашли в его кабинет, на стене висели два средневековых кинжала? — Да, это баллоки. Они в весьма хорошем состоянии. Как я понял во время допроса, одним из них графа кто-то и прикончил. — Когда вы ушли, где находился граф? — В кресле сидел. — А распятие где было? — Не знаю. Мы же до завершения сделки не договорились. — Вас допрашивали с переводчиком? — Нет, полицейский весьма сносно изъяснялся по-французски. — Это был делегат Чезаре Червелло? — Да, по-моему, он так и представился. Усы у него необычные — трапецией, и подбородок бреет. Неприятный тип. — Это он. — Клим вздохнул. — К сожалению, у нас мало времени. Просьба у меня к вам: ни с кем не разговаривайте. Ничего не подписывайте, что бы вам ни предлагали. Ждите меня. Я приду снова, как только смогу. |