Книга Миссия в Неаполе, страница 89 – Иван Любенко

— Но вы, синьор, были любовником его жены, — Ардашев сделал решающий выпад. — Только вы выигрывали от его кончины дважды: получая и женщину, и доступ к её состоянию.

Ринальди вдруг воскликнул:

— Состоянию? Вы шутите? Аурелия бы промотала всё за год! Я не собирался связывать жизнь с этой транжирой! Наши отношения… были временным увлечением. Удобным для нас обоих. После гибели его сиятельства они бы закончились. Я бы взял с неё… отступные. За молчание о её авантюрах. Не более. Резать ради этого курицу, несущую золотые яйца? Я не настолько глуп. Мой расчёт был куда тоньше…

Последние слова прозвучали как чистосердечное признание. От неожиданности услышанного Доменико даже поморщился: цинизм дельца обнажился с пугающей ясностью — он никогда не питал чувств к Аурелии, а лишь целенаправленно готовил почву для её шантажа после смерти мужа.

«Какая поразительная откровенность… или какой подлый и изощрённый умысел? — подумал Ардашев, не сводя взгляда с нервно ходивших скул Ринальди. — С одной стороны, его логика безупречна. Он не страстный любовник, а бесстрастный паразит. Зачем уничтожать источник будущего дохода, пусть и шаткого? Ждать, а потом превратить её в неиссякаемый ресурс своего благополучия через вымогательство — вот его задумка. Это грязно, мелко, но… безопасно. В этом он прав, убийство — слишком грубый и рискованный инструмент для такого стратега. Он предлагает мне портрет заурядного мошенника, и этот портрет выглядит пугающе достоверным. Но с другой стороны… именно эта безжалостная прагматичность и превращает его в совершенного преступника. Он только что признался, что для него человеческие связи — лишь разменная монета. Такой готов пойти и на душегубство. Получается, что смерть графа именно сейчас открывала окно возможностей: устранить старика, подставить неуклюжего русского, а затем, играя со следствием и напуганной вдовой, заполучить всё — вот это действительно весьма продуманный манёвр. Его признание в шантаже может быть лишь дымовой завесой. Он предлагает мне меньшее преступление, чтобы я отвлёкся от большего. Пока весы стоят ровно. Но в одном я уверен точно: Сфинкс опасен своей властью, но его мотивы предсказуемы, как у волка. А этот человек представляет иную угрозу. Его оружие — не нож в подворотне, а изощрённый ум, способный превратить правду в ложь, а любовь — в расчёт. Он не самый сильный игрок за этим столом, но, пожалуй, самый хитрый и беспринципный».

Ардашев молчал, дав этой бесстыдной исповеди повиснуть в воздухе, подобно табачному мареву в непроветриваемой комнате.

Доменико брезгливо отвернулся и пожал плечами, и именно этот жест секретаря заставил Ринальди понять, что он зашёл слишком далеко. В попытке выгородить себя и отвести подозрение в убийстве он сболтнул лишнее, добровольно сознавшись в том, что он — бездушный и грязный крохобор, готовый на всё ради денег.

Антиквар кашлянул, и его пальцы нервно пробежались по краю стола.

— Сдаётся мне, синьор, вы меня неверно поняли, — произнёс он любезным тоном. — Отступные — это слишком грубое слово. Пожалуй, я неудачно выразился. Судите сами, Аурелия — женщина страстная, но крайне неосторожная. Она… полагалась не на тех людей. И доверяла им немалые суммы. Её имя было связано с… некоторыми деликатными обстоятельствами, неизвестными графу. Мой расчёт заключался не в том, чтобы её обобрать. Боже упаси! Я хотел защитить её. Если угодно — от неё самой, от её ошибок. После смерти мужа она осталась бы одна, без его твёрдой руки, и её немедленно растерзали бы кредиторы и ложные друзья. Те деньги, о которых я упоминаю, — это не плата за молчание, а… своего рода страховой фонд, гарантия того, что порочащие её имя тайны не всплывут наружу и не уничтожат репутацию семьи Монтесано. Я стал бы её покровителем, неофициальным поверенным в делах. Разве это не благородная цель? — Ринальди всем видом пытался убедить Ардашева в своей добропорядочности. — Я не собирался её шантажировать, синьор Ардашефф. Я намеревался ею управлять. Вести её, оберегать от глупостей. Да, за это я бы получал вознаграждение, но это была бы справедливая компенсация за спокойствие вдовы и сохранение чести старинного семейства. Я не паразит, я — садовник, обрезающий дикие ветви, чтобы спасти дерево. А вы твердите об убийстве… Пойти на это значило бы пустить всё это хрупкое равновесие под откос. Это был бы акт безумца, а не дальновидного человека.