Книга Проклятая земля, страница 90 – Светлана Тюльбашева

В голове было совершенно пусто, сначала я не думала ни о чем, наблюдала за ожившим лесом, за птицами, но чем ближе подходила к Асташову, тем тяжелее становилось на душе. Я вдруг подумала — что, если за время моего отсутствия произошло непоправимое. Как я могла оставить мать одну, она же сейчас совсем беспомощная, вдруг кто-то пришел в наш дом и что-то сделал с ее телом. Они бы не посмели, думала я, а потом сразу представляла, что приду — а на месте дома пепелище.

Когда я вбежала в деревню и увидела, что дыма нет и дом наш в порядке, то на смену страху вновь пришло опустошение. На улице было много людей. Все соседи вышли во дворы, слепо щурились, глядя на солнце, бескрайнее голубое небо, летящих в нем птиц, порхающих бабочек. Радовались дети, улыбались старики, и даже самые суровые мужики выглядели так, словно провели годы в темнице и счастливы вновь увидеть солнце. До меня никому не было дела, лишь немногие замечали, что я иду по улице, и провожали взглядами.

10

На матери появились сиреневые пятна, бледные, но все равно заметные. Земле было мало ее духа, она тянула и тело.

Нужно было переложить ее на лавку, но я не хотела звать ни женщин, ни мужчин. Мы столько времени провели вдвоем, а мне все не хватило. Я сдернула одеяла, сбросила их на пол, посмотрела на безжизненное тело. Она казалась легкой, иссохшей за последние недели, у нее будто даже рост уменьшился. Думала, что справлюсь сама, но еле оторвала ее от кровати и сразу уронила. Хотелось плакать от беспомощности, но слез не было совсем. Я поняла, что на руки ее не подниму, обернула в простыню и потащила волоком через дом. Кое-как затащила на лавку, ударила ее ногу, успокоилась, увидев, что синяка не осталось, только кожа немного содралась.

Вода плескалась в медном тазу, я опускала тряпку, смывала кровь и гной. Сначала очистила лицо и волосы, затем перешла к шее и груди. Запах мыла витал над телом, я вдруг поняла, что в избе больше не пахнет гнилью и полевыми цветами, проклятие ушло в землю вместе с духом матери. Пар заполнял горницу, и, если прищуриться, не смотреть на синеву кожи, можно было представить, что мы в бане. Когда я была маленькой, мы ходили в баню вдвоем, к Кузьминым, каждое воскресенье. Это еще до того, как нам построили нашу собственную.

Я не спросила, можно ли в ее руки вкладывать икону, о многом не успела спросить. Когда бабка Настасьи умерла — ей вкладывали. Мать никогда не рассказывала, как хоронила свою мать, помогал ли ей кто-то или одна была. Наверняка одна, и я тоже, а значит, у нас все же есть что-то общее, что бы она при жизни ни думала.

На ее теле не осталось ни следа крови, только глубокие трещины лопнувшей кожи да посиневшие язвы. За печкой лежала смертная рубаха, я сшила ее еще давно, она просила. Нарядила мать в нее — если отойти, то будто и спит. Вынесла воду за дом последний раз, повесила белое полотенце на забор, расставила свечи, достала кисель. Трещали фитили, я сидела на лавке, молилась, смотрела на мать. Иногда с улицы слышала голоса и думала — идут проститься, но все проходили мимо, хоть и видели полотенце.

Потом вдруг как осенило — нужен же гроб. Я подскочила, попросила прощения у матери, пообещала скоро вернуться и пошла к Трофиму, он лучшим плотником был. В дверь стучать не стала: не любила его жену, — направилась сразу к сараю. Среди стружек и пыли он доски отесывал под новую телегу.