Книга Ошибка в титрах, страница 47 – Ася Моро

Анна отложила книгу и взяла его за руку, молча призывая продолжать.

— Это было давно. Мне было семь лет. Мама... она была художницей. Незнаменитой, просто она видела мир иначе. В цвете. В формах. В свете. Наш дом в Малибу был... музеем ее души. Повсюду стояли ее скульптуры. Глиняные, гипсовые... Но больше всего я любил одну — хрустальную.

Он замолчал, собираясь с мыслями. Анна не торопила.

— Это была птица. Ласточка, готовая к полету. Хрупкая, прозрачная. Она стояла в гостиной на постаменте из черного мрамора. Отец ненавидел ее. Говорил, что это «хлам», «бесполезная трата денег». Он любил порядок. Строгие линии. Дорогую, но бездушную мебель.

Николас горько усмехнулся.

— В тот день я вернулся из школы раньше обычного. Я услышал их голоса из кабинета отца. Они кричали. Я никогда не слышал, чтобы мама кричала. Она всегда была тихой, как ее искусство. Но в тот день... она была в ярости.

Он закрыл глаза, словно заново переживая тот момент.

— Она сказала ему, что он убивает в ней душу. Что она задыхается в этом «золотом гробу», который он для нее создал. А он... он сказал ей, что она никто. Что без его денег она была бы обычной уличной мазилой.

Анна сжала его руку крепче. Боль маленького мальчика эхом отдавалась в сердце взрослого мужчины.

— И тогда я услышал звук бьющегося стекла. Я вбежал в кабинет... На полу у отцовского стола лежала та самая хрустальная птица. Разбитая вдребезги. А в руке отца был тяжелый пресс-папье из оникса.

Николас открыл глаза, и Анна увидела в них отражение той детской беспомощности.

— Он не просто уронил ее. Он... швырнул ее об стену. Потому что она ей нравилась. Потому что это была ее мечта. А он хотел уничтожить все, что делало ее счастливой.

Анна прижала ладонь к губам, сдерживая слезы.

— А мама?

— Она просто посмотрела на осколки на полу. Потом посмотрела на него. И ничего не сказала. В тот же вечер она собрала чемодан и ушла. Она оставила меня... с ним и с его миром денег и власти.

В голосе Николаса не было обиды на мать — только бесконечная печаль и понимание.

— Я остался жить с отцом. Он решил «сделать из меня человека». Записал меня в элитную школу-интернат, где меня учили этикету и экономике. Искусство? Это было «несерьезно». Он видел во мне наследника своей империи, а не сына.

Николас посмотрел на Анну, и его взгляд был полон нежности и горечи.

— Когда я сказал ему, что хочу стать актером... это был последний гвоздь в крышку гроба наших отношений. Он сказал мне то же самое, что и маме: «Ты никто без моих денег». И я доказал ему обратное. Я добился всего сам, вопреки ему.

Он замолчал. Тишина повисла тяжелым саваном.

Анна обняла его, положив голову ему на плечо.

— Теперь я понимаю... Ты боишься не его власти. Ты боишься стать таким же, как он. Человеком, который разбивает чужие мечты.

Николас прижал ее к себе так крепко, что стало трудно дышать.

— Я никогда не стану таким, как он. Потому что у меня есть ты. И ты научила меня снова видеть цвет и свет.

Они долго сидели так, глядя на темнеющий океан. Вдалеке сверкнула первая молния — предвестница настоящего тропического ливня. Но здесь, на их террасе, царил покой. Николас похоронил призраков своего прошлого, рассказав о них вслух. И теперь они могли смотреть в будущее без страха повторить ошибки прошлого.