Книга Отец моего бывшего, страница 53 – Ауриния Лавр

— Знаю. Но пусть стоит. Как якорь.

Он улыбнулся — тихо, одними глазами — и я подумала, что за эти месяцы его улыбка изменилась. Стала чаще, мягче, свободнее. Он улыбался не так, как раньше — не одним уголком рта, не сквозь броню. Улыбался всем лицом. Иногда — всем телом.

Ночью мы лежали в темноте, переплетенные ногами, и слушали дождь — опять дождь, будто Москва плакала на прощание.

— Год, — сказал он.

— Год, — повторила я.

— Я буду прилетать.

— Каждый месяц.

— И звонить.

— Каждый день.

— И скучать.

— Саш, мы уже проходили этот диалог.

— Знаю. Мне нравится его повторять. Как заклинание.

Я повернулась к нему, подперев голову рукой.

— Скажи мне что-нибудь, что я запомню. На весь год.

Он думал — серьезно, сосредоточенно, как думал над проектами.

— Когда я увидел тебя в первый раз — на дне рождения Максима, у окна — я подумал: вот человек, от которого нужно держаться подальше. Потому что рядом с тобой все, что я строил семь лет — стены, правила, контроль — стало ненужным. Ты посмотрела на меня, и я понял, что можно жить по-другому. Не существовать, а жить. Не прятаться, а чувствовать. И это было самое страшное — и самое прекрасное — что со мной случалось после Елены.

У меня перехватило дыхание.

— Так что запомни вот что, — продолжил он. — Ты — не случайность. Не совпадение. Не ошибка. Ты — лучшее, что произошло в моей жизни. И я буду ждать тебя — хоть год, хоть десять, хоть до конца.

Я целовала его — долго, глубоко, вкладывая в поцелуй все, что не могла выразить словами.

— Я вернусь, — прошептала я ему в губы.

— Я знаю, — ответил он. — Кружка стоит на месте.

Барселона встретила меня солнцем, шумом и запахом моря.

Первые дни были хаотичными — новая квартира (маленькая, с балконом, увитым бугенвиллеей), новое бюро (светлое, громкое, полное людей, которые говорили на четырех языках одновременно), новый ритм жизни. Я засыпала в полночь, просыпалась в шесть — разница во времени с Москвой всего два часа, но тело чувствовало каждый из них.

Саша звонил каждый вечер — ровно в десять по моему времени, в полночь по его. Мы говорили по часу, иногда — по два. О работе, о проектах, о мелочах — что ел, что видел, какая погода. Разговоры, которые со стороны казались бы скучными, но для нас были кислородом.

— Как бюро? — спрашивал он.

— Невероятно. Они работают над реабилитационным центром в Валенсии — ты бы видел, как они решают естественное освещение. Полностью отказались от искусственного света в дневных зонах. Все — через световые колодцы и отражающие панели.

— Покажи чертежи.

— Не могу, NDA.

— Опиши словами.

И я описывала — подробно, увлеченно, размахивая руками перед камерой телефона, а он слушал с тем выражением лица, которое я знала: острый, профессиональный интерес, за которым скрывалась нежность.

Работа захватила меня целиком. Мой проект — паллиативный центр — был в стадии предпроектной подготовки, и я училась всему, чего не давал университет: согласования, строительные нормы ЕС, работа с подрядчиками, которые говорили по-каталонски и не понимали ни слова по-английски. Мой испанский — выученный за два месяца перед отъездом — вызывал у коллег добродушный смех, но они помогали, поправляли, терпеливо повторяли фразы по десять раз.

Я скучала. Не абстрактно, не фоново — физически. По его рукам, по его голосу вживую, по запаху кедра на его шее. По тому, как он стоит у окна — спиной к свету, силуэтом. По тому, как усмехается одним уголком рта, когда я говорю что-то, что его удивляет.