Книга Колючие дела Рози и Адама, страница 131 – Меган Баннен

Адам вытер ее слезы большими пальцами.

— Ненавижу, что он до сих пор может вот так со мной. Столько лет прошло. Что за дрянь!

— Думаю, срока давности здесь нет.

— Ты-то по опыту знаешь. – Она отстранилась, чтобы видеть лицо Адама – красивое, участливое. – Не хочу тратить ни секунды нашего драгоценного времени на разговоры о нем. Хочу говорить о тебе. Боги свидетели, мне столько всего хочется у тебя спросить.

— Спрашивай.

— Как ты вернулся после того, как попал в сад Старых Богов?

— Это трудно вспомнить. В саду боль казалась бесконечной. И прежде, чем ты скажешь, что я не обязан об этом говорить, – пойми, все в порядке. Есть боль, которая кончается, и боль, которая не кончается. То, что я пережил, пока висел в саду, казалось невыносимым, оно изменило меня – но оно прошло. Было и кончилось. Я помню, что было больно, но саму боль уже не помню. Не знаю, сколько времени прошло, пока я висел на шипе. Знаю только, что однажды пришла женщина. Она услышала мои крики, и вдруг я оказался свободен. Как она сняла меня с терновника – не могу объяснить. Миг назад шип пронзал мое сердце, а в следующий я оказался в месте, похожем на дом деда. Мама иногда возила меня к бабушке с дедом, и этот дом был для меня роднее отцовского дворца. Женщина, которая меня спасла, напоминала маму. Те же духи. Та же манера заплетать волосы. Те же добрые глаза. Не знаю, сколько я пробыл в том доме, но, когда снова стал собой, эта женщина открыла передо мной дверь. Едва я переступил порог, как оказался в Эшил Крайя – в лесу, куда мы с братом пришли когда-то убивать дракона. Но лес выглядел иначе. По ту сторону Мертвого Моря время течет по-другому. Пока меня не было, прошли десятилетия. Мама с отцом давно уплыли по Мертвому Морю. Дети брата успели состариться и не помнили меня. Меня не помнил никто. Я решил, что лучше начать жизнь заново. Первую из многих.

Рози обвела кончиком пальца линии его лица. Без очков он выглядел иначе – уязвимым.

— Боги, ты потерял все.

— Мы бессмертны. Потери неизбежны. – Адам посмотрел на нее, и взгляд его был темным, бездонным. – Потеря за потерей.

— Потеря за потерей, – согласилась она. Снова подумала о Джослин – но сейчас они говорили о его потерях, не о ее. – Та женщина, которая тебе помогла, – ты думаешь, это была Матерь Горестей?

— Я и сам об этом думал. Она называла меня по имени – снова и снова.

— Лидойожаис Мякеркис Йодамика.

Уголки губ Адама дрогнули.

— Йодам. Просто Йодам – так, как звала меня мама. Она называла меня по имени, пока я снова не вспомнил, кто я. Она сказала: «Тебе предстоит долгий путь, Йодам, сынок, но всякая дорога рано или поздно приводит домой».

— Ты думаешь, она имела в виду Танрию?

— Нет. Я думаю, вот это. – Он поднес ее ладонь к губам, поцеловал и прижал к груди, и Рози почудилось, будто ее сердце раскрывается, как цветок, лепесток за лепестком. Когда она потянулась к нему, пальцы ее коснулись лозы у него на груди.

Она почувствовала это.

Прикоснулась – и лоза шевельнулась.

— Адам?

Но он уже смотрел сам – широко раскрытыми глазами, – как почка, которой они раньше не замечали, разворачивается, подобно сердцу Рози, лепесток за лепестком, и расцветает дивным алым цветком.

Они стояли на террасе, держа в руках кружки с дорогим кофе, от которых поднимался пар, и смотрели на мир, обретающий четкость по мере того, как за спинами поднимается солнце. Танрия – и Адам – была в цвету, вся покрытая алыми цветами, и нежный сладкий аромат, легкий, почти неуловимый, Рози чувствовала с каждым вдохом.