Книга Княжна из трущоб. Пропавшая наследница, страница 44 – Рина Вергина

Дедушка настаивал, чтобы через год определить его в кадетский корпус. Ванечка, когда впервые услышал про это, бросил на меня тоскливый взгляд и втянул голову в плечи.

— Кем же ты хочешь стать, когда вырастешь? — неожиданно обратился к нему Николай Петрович.

Ванечка помолчал секунду. Потом негромко сказал:

— Доктором. Был бы я доктором — мамку бы вылечил. И была бы она сейчас со мной.

После этого разговора тему будущего образования Ванечки больше не поднимали. Для начала ему счет и грамоту усвоить нужно. А там посмотрим.

После завтрака Дуняша увела меня в комнату. И началась настоящая экзекуция.

Сначала умывание с миндальным молочком, потом маска из мёда и овсяной муки для белизны кожи. Пока маска подсыхала, она успела нагреть щипцы для волос.

— Надо было вчера папильотки накрутить, — пробормотала она себе под нос.

— И тогда я бы не смогла нормально спать, — отмахнулась я.

Причёску она укладывала больше часа. Локоны у висков, гладкие пряди по бокам, сложный узел на затылке и вплетённые жемчужные нити.

Дом тем временем жил своей отдельной лихорадочной жизнью.

Из кухни тянуло горячим сахаром и корицей. Повар с самого утра колдовал над пирожными. Из лучшей кондитерской на Кузнецком мосту доставили огромный торт, украшенный сахарными розами, но Николай Петрович распорядился, чтобы и своих сладостей было вдоволь. На парадном столе должны были стоять буженина, заливная рыба, расстегаи, холодные закуски и непременно фирменный пирог с грибами.

На кухне жарили, парили, пекли — запахи стояли такие, что у меня слюнки текли.

После обеда меня оставили ненадолго в покое. Я полулежала на постели, листала «Московские ведомости». Взяла себе за привычку проглядывать новости каждое утро — и про Россию, и про Европу. Боялась ляпнуть на каком-нибудь светском разговоре что-то, чему ещё только предстоит случиться.

Я как раз дочитывала заметку о строительстве новой железнодорожной линии, когда в комнату заглянула Дуняша. С хитрым видом и чинно подала конверт.

— Это уже третье, барышня. От Михаила Егоровича. Ну и настырный, чертяка.

Я взяла конверт.

— Коли Николай Петрович узнают, — добавила Дуняша, — шибко недовольны будут.

Да, об этом я догадывалась. Первое письмо пришло официально — я открыла его при дедушке и зачитала вслух. Михаил сообщал, что краска на ткани, которую я окрашивала, себя оправдала. Вернул образец, который я и продемонстрировала.

А вот второе письмо он передал с нарочным. И прежде попало оно в руки Дуняши. Внутри лежал засушенный василёк и короткая записка. Михаил просил простить ему эту вольность и писал, что цветок напомнил ему мои глаза. Что вспоминает нашу встречу. И что хотел бы знать, думаю ли я о нём хоть изредка.

Дуняша спросила, будет ли ответ. Я подумала и черкнула пару вежливых строк. Сама не понимала, как ко всему этому относится. Безусловно было приятно внимание. Да и Михаил мне нравился. Но разве у нас может быть будущее?

Теперь — третье письмо.

Я разорвала печать. Мне на колени выпал сложенный листок. Развернула. Там оказались стихи. Немного наивные. Про неразделенную любовь.

— Ответ будете писать, барышня? — спросила Дуняша. — Или спровадить мне посыльного?

Я помолчала. Подумала.

— Передай на словах… — я запнулась, потом добавила: — Что я тронута.