Книга Император драконов. Найти и спасти истинную, страница 17 – Надежда Фатеева

И — мир вздрагивает. Не громко. Иней на внутренней стороне стекла витрины проступает едва заметным дыханием. Я инстинктивно касаюсь шеи — там, где ключицы сходятся галочкой. Кожа под пальцами теплеет, будто кто-то нарисовал на ней тончайшую линию — полузнак, половина «часов». Сердце делает лишний удар, в левом ухе звенит серебряная нота.

— Лиза? — Артур отступает на шаг, чтобы не давить. — Ты бледнеешь.

— Нормально, — выдыхаю. — Просто… оттиск внутри.

В этот момент под потолком тихо щёлкает камера — зелёная точка меняет ритм, будто кто-то переключил режим. Я поднимаю взгляд и впервые за утро ясно понимаю: нас не только «слушают вещи». Нас слушают.

— Камера, — шепчу. — Она нас пишет.

— Пишет всегда, — так же тихо отвечает он. — Вопрос — куда.

Мы сдвигаем лампу так, чтобы блик уходил в сторону от стекла. Я снова наклоняюсь к клинку, чтобы сделать ещё один оттиск — и замечаю, что на моём запястье браслет светится изнутри тёплым янтарным, но неравномерно — тонкая тень узора, как будто в металле тоже есть «часики». Внутри они подрагивают в такт моему пульсу. Я злюсь на собственный испуг и на чужую «заботу», но сдерживаюсь. Это их поле. Моё — выбор.

— Хочу на минуту к «Печати Памяти», — говорю. — К рамам и эмали. Я должна услышать «свой» голос.

Мы переходим в соседнюю сень, где стоят несговорчивые красавицы — рамы с потерянной позолотой, эмали с трещинами под слоем лака. Я выбираю небольшую шкатулку — голубую, с тонким золотым цветком по центру. Провожу кистью. Внутри — щелчок, как когда пружина часов на секунду расслабляется. Звук родной. Я наклоняюсь ближе, прижимаю щёку почти к стеклу. В темноте лака проступает светлая, как дыхание, линия. И — слово. Не у всех вещей есть слова, у этой — есть. «Держи».

Глаза щиплет, смешно и стыдно. Отвожу взгляд, моргаю. Артур рядом. Не задаёт вопросов, пока я не прошу.

— Скажи это ещё раз, — просит тихо. — Для меня.

— «Держи», — повторяю я. — И — «не сдавайся». Я… помню это чувство. Как будто мир шьёт шов из нашей клятвы. Неровный, но прочный.

— Верю, — говорит он.

В полдень полуденный выстрел должен бить по воздуху, как метроном города, но сегодня он «спотыкается» на долю секунды. Я не вижу крепости из этой комнаты, но слышу: эхо идёт не так, как всегда, длинной золотой нитью. В этот момент «Печать Памяти» откликается сразу во всём зале — позолоты звенят каждая на своей ноте, как если бы кто-то провёл пальцами по оркестру. По коже бежит мурашками дрожь, а браслет теплеет, становится почти горячим.

— Тише, — шепчу, не знаю кому — вещам, себе, городу.

«Тише», — отзывается где‑то в глубине — мой вчерашний голос у окна, когда золотая трещина расширялась над Невой.

И именно в эту секунду лампа под потолком выдаёт короткий «пик», камера моргает зелёным и загорается тончайший красный диод — как точка на чёрной коже браслета «метки», которую мы вчера бросили в чай.

Я поворачиваюсь к Артуру. Он уже смотрит на угол комнаты, где под потолком висит «всевидящее».

— Они получили то, что хотели, — говорит он ровно. — След.

— Какой? — шепчу.

Он кивает на мою ключицу. Я прикасаюсь — под подушечкой пальца горит тонкий полузнак. Неяркий, но живой. Половина «часов».

— Иди сюда, — просит Артур и встаёт так, чтобы закрыть меня от камеры корпусом. — Можешь… разрешить мне?