Книга Круговорот и тени, страница 116 – Джин Родман Вулф

Впоследствии возможных объяснений случившемуся отыскалось по меньшей мере три. Первое, и, разумеется, самое привлекательное, – вселившаяся в Вадсиг Фава. Одна беда: «Фава», вселившаяся в Вадсиг, вполне может оказаться не более чем сном Моры о Фаве, а если так, хитросплетение сложностей становится хуже некуда.

Второе (которое мне отчаянно не хочется принимать, хотя оно и выглядит самым правдоподобным из трёх) – присутствие некоего неизвестного мне ингума. Пишу «ингума», несмотря на принадлежность прежних моих спутниц к женскому роду: вполне возможно, ингум подходит для этого ничуть не хуже ингумы. Если именно это объяснение окажется истинным, интересно – и, может статься, небесполезно – узнать, кто же он таков. Шкура, Вадсиг, Анваген, Беруп и Азейин отпадают: их я так часто подолгу видел вблизи, что обмануться не мог. Сейфер, на мой взгляд, отпадает тоже. Кто остаётся? Сам судья Хамер (безусловно, кандидатура самая интересная), всевозможные штурмовики и прочие поселенцы, любой из которых может оказаться ингумой либо ингумом.

Третье объяснение – помощь Соседей: от кого, как не от них, ингуми могли перенять сей дар? Соседей я видел и разговаривал с ними, однако сейчас писать об этом не время. По всей видимости, колечко Взморник не просто означает, что я друг, но прямо-таки влечёт их ко мне… однако к друзьям влечёт всякого, хоть с колечком, хоть без (и вообще я, может статься, придаю всему этому слишком много значения).

Обладает колечко этакой силой или же нет, Соседи вполне могли отыскать меня прежде, чем дали о себе знать, – то есть уже после того, как мы со Шкурой расспрашивали Вадсиг, и, разумеется, после того, как я и Копыто познакомились с Вапеном в заведении его отца. Они охотно пришли нам на помощь, и их свидетельство оказалось для нас сущим кладом во время суда надо мной, о коем я расскажу спустя минуту-другую.

А вот об этом мне крайне не хочется упоминать, но, кроме первых трёх объяснений, существует четвёртое…

Орев вернулся. Только что услышал, как он стучится снаружи, и распахнул окно. Впущенный в комнату, он поприветствовал меня с обычной бодростью духа, хотя изрядно замёрз и проголодался. Согласно расхожей поговорке, чёрная птица жиреет в стужу, однако Орева это, по всей видимости, не касается: поговорки поговорками, но расклевать промёрзший насквозь труп настолько, чтобы насытиться, ему явно не под силу.

А посылал я его к Крапиве с письмом, что следовало сделать гораздо, гораздо раньше. Крапива наверняка беспокоится о Шкуре с Копытом и, разумеется, обо мне, а больше, сильнее всего волнуется насчёт Жилы. Памятуя обо всём этом, я мелким почерком, на половинке листа вот этой бумаги рассказал, что Жила счастливо живёт на Зелёном, растит нам двух внуков и вдобавок сделался кальдом растущей, процветающей деревни. Ещё я заверил её, что близнецы при мне, живы-здоровы, что у нас теперь есть приёмная дочь, а Крайт, также усыновлённый мною, погиб. (Возможно, последнее не слишком разумно, и, кроме того, если Джали доводится Крайту матерью, он мне вовсе не сын, а внук… однако усыновлять внуков, ясное дело, никому не заказано.)

Вижу, колечки-то я перепутал. Перстень на моём пальце – совсем не тот, что подарила мне Взморник, хотя похож на подаренное ею колечко очень. Перстень же принёс мне Орев, а камень в нём, если носишь на пальце, вроде бы меняет цвет: изначально он, вне всяких сомнений, был гораздо темнее. Пожалуй, надо бы вернуться назад и вычеркнуть допущенную ошибку, однако я страсть как не люблю вымарывать что-либо из написанного: уж очень неприглядный вид после этого принимает страница. Кроме того, вымарав пару слов или фраз, словно бы ручаешься за верность всего оставленного. Исправив эту или любую другую неточность, я (надеюсь, ты уже вскоре прочтёшь сию повесть) дам тебе повод спросить, что помешало мне исправить какую-либо ещё. Между тем исправить все ошибки и неточности, или хотя бы большую их часть, попросту невозможно – ну разве что разорвав всё написанное в клочья и начав повесть сызнова. Что только ухудшит дело, поскольку я ведь наверняка не удержусь, наверняка припишу себе все суждения, все знания, которыми не обладал во время описываемых событий. Нет, нет, вправду: случаются в жизни непреднамеренные ошибки – вот и в сей повести таковых полным-полно, и пусть всё остаётся как есть.