Книга Круговорот и тени, страница 160 – Джин Родман Вулф

— Может, я чем помочь смогу? – внезапно окликнул его некто встречный.

Невысок, коренаст; лысина изрядно преувеличивает высоту лба…

— Возможно, если ты знал эти края до пожара.

Плешивый, кивнув, указал в сторону развалин неподалёку.

— Многие годы торговлю держал на том самом месте.

— До пожара здесь была небольшая лавчонка, торговавшая… о, в основном перьями да бумагой. Чернилами, блокнотами и так далее. Не знаешь ли ты, где она находилась?

Плешивый вновь указал в ту же сторону.

— Да вон же! Я ей и хозяином был.

Бок о бок они приблизились к нужному месту.

— Я долгое, очень долгое время здесь не был…

Казалось, слова застревают в горле.

— Ну так квартал-то сгорел, – понимающе кивнул плешивый.

— Да, но меня здесь уже не было.

— И меня тоже. Я в то время на севере с тривигантцами воевал. А ты, видимо, в прежние дни в лавку ко мне заглядывал?

— Да. Да, и нередко.

Плешивый, сделав полшага влево, окинул его пристальным взглядом.

— Скула? Тебя не Скулой ли звать?

(Разумеется, разумеется, сразу же слишком многого лучше не раскрывать!)

— Нет. А жил ты здесь же? В Квартале Солнечной Улицы?

— Точно так. И супруга со мною жила, и дети – четверо мальчишек, три девочки. Наш дом на Серебристой тоже сгорел, но их там никого уже не было. Наружу отправились, на один из тех круглых круговоротов.

— А одного из твоих сыновей звали Бивнем, не так ли?

Вопрос этот стоил ему величайших, небывалых трудов.

— Точно так, старшего моего. Ты его знал?

— Не так хорошо, как следовало бы.

— Хороший был мальчуган. Трудолюбивый, старательный, храбрый, как Пасов бык… – С этими словами плешивый протянул ему руку. – Что ж, если ты дружил с ним в те времена, рад буду познакомиться. Темя меня зовут.

Оба обменялись рукопожатием.

— Ну а я и есть твой сын Бивень, отец.

Темя, моргнув, вытаращил глаза.

— Что-о? Вот уж нет!

— Знаю, с виду я здорово изменился…

Темя, покачав головой, отступил на шажок назад.

— Вот здесь одна из половиц легко подымалась, если чем-нибудь подцепить. Когда мы закрывали торговлю, ты её поднимал и прятал под нею наш денежный ящик, а сверху его прикрывал ящиком со счётными книгами.

У Темени отвисла челюсть.

— Ты не желал, чтоб я знал об этом, и здорово рассердился, заметив, что я подглядывал за тобой, однако после по-прежнему прятал ящик именно там. Теперь-то я понимаю зачем – показывал, что доверяешь мне, но в то время…

Продолжить ему помешали объятия со слезами.

— Стало быть, ты вправду Бивень? – разжав руки, заговорил Темя. – Мой сын Бивень, вернувшийся обратно сюда?

Он кивнул, и оба двинулись вдоль улицы к шатру-таверне со стойкой, сооружённой из уложенной поперёк пары бочек доски, с тремя столиками, тремя креслами (причём одно оказалось сломанным) и множеством разношёрстных табуретов да невысоких бочонков.

— Изменился ты, конечно, до полной неузнаваемости, – заметил Темя.

Воспоминания хлынули из недр памяти бурной рекой.

— Знаю. Ты тоже. Перед нашим отлётом таким большим был… вот меня назвал храбрым, а я ведь боялся тебя. И мать тоже. И все наши вообще.

— Вина или пива? – спросил кабатчик и в удивлении поднял брови, когда Темя потребовал вина.

— Как она поживает, Бивень?

— Мать? Когда я в последний раз с нею виделся, чувствовала себя неплохо, только времени с тех пор прошло вон сколько… Примула о ней заботится.