Книга Зверь в Ниене, страница 50 – Йёрген Теодорсон

Шульц начал оглядываться. Обернётся, пройдёт три-четыре шага – и снова давай озираться, будто чувствует что-то поблизости за спиной, незримое.

Крестясь, они торопливо перешли через мост, будто текущая вода могла оградить их от страхов. И действительно, за ручьём стало как будто спокойней.

— Да ну тебя!.. – выдохнул Малисон. – Пошли рынок проверим.

Ночная рыночная площадь издалека выглядела как яма. Они обходили лавочные ряды, светя на каждую дверь и выборочно качая замки, чтобы проверить, заперты ли, не выдернута ли из гнезда петля засова, не шатается ли, наспех вставленная татями. Случаи замаскированного подлома были. Малисон особо проверил свою лавку. Потом обошли с тыльной стороны, проверяя надёжность магазинных воротец. Купец на своей шкуре познал важность ночного дозора. Его самого вытащили из лавки полумёртвого, вызвали помощь, а магазин заперли.

Теперь Малисон относился к дозорной повинности чрезвычайно серьёзно.

Малисон проверял, а Шульц светил. Наконец, когда осмотр был завершён, Герман поднял фонарь и заорал:

— В Ниене всё спокойно! Спите, добрые горожане! – и повторил это трижды.

Он голосил от души, надеясь разбудить Генриха Пипера, который жил неподалёку. Поорать возле рынка и пожелать сладких снов шведскому бургомистру считали нужным все достойные бюргеры мекленбургского землячества.

Они заглянули в «Медный эре», но не для того, чтобы пропустить по ночному холоду чарку снапса, а токмо ради проверки мира и порядка. Герман даже фонарь гасить не стал. В кроге было всё спокойно. Вышли и, отдуваясь (снапс оказался ядрёным), зашагали к порту по Королевской улице. Малисон постукивал древком по забору, уверяя горожан, что Ниен под надёжной охраной и можно спать крепко.

Над крышами домов с той стороны, где текла Свартебек, зачерняла небо громада Ниеншанца. Когда дошли до Корабельного моста, встали перевести дух. Прикрывшись ладонью от фонаря, Малисон смотрел на мрачную цитадель и думал, что там, на гауптвахте сидит его брат. Спит ли Фадей? Или сидит на соломе, терзая себя тягостными думами? Не убился ли с горя и отчаяния?

— Я тебя вытащу, – прошептал он по-русски.

— Что? – спросил Герман.

— Заботы, – ответил на платтдойче купец. – Пошли в порт.

Порт не спал. Порт никогда не спит. На судах светили фонари и ходила вахта. По территории шарились какие-то мутные тени. Где-то орали. К пакгаузам не совались – все склады, среди которых стояли королевские, ночью охранял гарнизонный караул, и там запросто можно было получить штыком или прикладом.

Обошли амбар городских весов, находящийся в юрисдикции магистрата, проверили ворота с обеих сторон. Запоры были крепки. Драгоценным гирям в важне ничто не угрожало.

— Ну, так что?.. – вздохнул купец.

— Пошли в «Бухту радости»!

Вытяжные оконца бордингауза испускали свет, будто глаза жадной твари. Из-под двери доносился гвалт, необычный даже для пристанища моряков и возчиков.

Когда ночной дозор вошёл в «Бухту радости», там клокотали шум и гам, потеха и веселье. Моряки образовали круг, посреди которого поставили двух крепко связанных между собою матросов с ножами. Команды флейта «Роттердам» и эвера «Вместительный» объединились, чтобы поставить деньги на разрешение распри между двумя матросами. Раздор вышел нешуточный. На словах не разойтись, поэтому решили разойтись на ножах, ибо только святой суд покажет обществу, кто козёл, а кто петух.