Книга Зеркала и отражения, страница 54 – Игорь Москвин

— Продолжай.

— Так вот, тогда Елизавета с мужем и приезжала. Красавец, выправка гвардейская, а человек, как я сказал, дрянь, – и старик плюнул на землю. – Упокой, Господи, душу его грешную.

Коцинг нахмурился.

— Красавец, стало быть, умер?

— На этой самой, как её, на дувели убили…

— Дуэли?

— Так точно, дувели. Вот тогда Елизавета и возвернулась к матушке.

— А что Екатерина?

— Та тихая, улыбчивая была…

— Почему «была»? – насторожился Яков Яковлевич. – Ты ж сказал, что она преподаёт языки?

— Ну да, уроки даёт.

— Ничего не понимаю, – признался петербургский чиновник.

— Екатерина потерянная какая-то в последнее время. Раньше при встрече здоровалась да улыбалась, а нынче иной раз пройдёт, будто малахольная, и никого не видит, и не слышит.

— Ты говоришь, их никто не навещает?

— Никто, – дворник помотал головой так, что чуть шапка не слетела.

— Может, неправду говоришь, любезный?

— Да что вы, ваше высокородие, да я ни в жисть!

— Дворник кулаком ударил себя в грудь. – Да я, ваше высокородие… Ах, ваше высокородие, я ж с чистой душой… – и так посмотрел в глаза Коцингу, что тот достал из кармана серебряный рубль и протянул дворнику.

3

После разговора с городовым Курочкиным Шереметевский призадумался. Если свидетель – а именно Пров Сергеевич – замёрз в столь неподходящий час, когда от его показаний могло и дознание пойти иным путём, да ещё и эта рана на голове, – то явно кто-то помог купцу отправиться на встречу с пращурами.

— Вот что, Руфим Иосифович, а не посетить ли нам с вами семью покойного купца? Вдруг он что-то им успел сообщить?

Сеневич тяжело вздохнул и, переложив саквояж из одной руки в другую, взглянул на петербургского гостя.

— Видите ли, Леонид Алексеевич, обо мне в купеческом обществе ходят не слишком лестные для меня слухи, поэтому я могу разве что проводить вас до дома, который, – доктор махнул свободной рукой куда-то в сторону, – находится недалеко.

— Буду премного благодарен, Руфим Иосифович!

Петербургского чиновника принял толстый мужчина с круглым лицом, обрамлённым небольшой профессорской бородкой, и с намечающейся лысиной на макушке.

Леонида Алексеевича провели в столовую, где этот дородный мужчина поднялся из-за стола и отрекомендовался басовитым голосом:

— Сергей Прович Сидоров.

— Леонид Алексеевич Шереметевский, чиновник столичной сыскной полиции. – И добавил, заметив слегка удивлённый взгляд хозяина: – Прибыл по служебной надобности.

— И сразу к нам? – Вопрос вырвался непроизвольно, и у мужчины заалели щёки. Потом он что-то сообразил, повеселел и спросил: – Уж не из-за моего ли батюшки ваш визит?

— Вы правы, мой визит связан с вашим батюшкой. Надеюсь, вы не против поговорить о нём?

— Отнюдь, я буду только рад, что о Прове Сергеевиче ещё кто-то помнит, кроме семьи.

— Я бы не хотел, чтобы вы, Сергей Прович, поняли меня превратно, но мне придётся вас потревожить и разбередить незажившую рану.

— Господин Шереметевский, давайте ближе к делу, как говорят в наших кругах. Воды и так много льёт небо, так что давайте освободим хотя бы слова от слякоти.

— Хорошо. Ваш батюшка почил в ночь под Рождество?

— Повезло ему, – в голосе сына одновременно звучали противоположные чувства: радость недавно обретённой свободы, почтение, страх и насмешка.

Шереметевского это покоробило, но он умел держать себя в руках. Сыскная полиция научит многому.