Книга Вне закона, страница 177 – Всеволод Крестовский

Ирина одна, среди глубокой ночи, бродила по всем этим комнатам и приглядывалась к каждой вещи, невольно повинуясь какой-то обаяющей силе своих страшных воспоминаний.

И вдруг ею овладел ужас – страшный, панический и неодолимый. Казалось ей, будто в этих комнатах присутствует еще дух ее мужа, будто он укоряющим призраком то сопровождает ее в этом ночном обходе, то становится перед нею и преграждает дальнейшую дорогу. В легком движении воздуха, колебавшем на ходу пламя свечи, ей чудилось веяние этого духа, который легким холодком проносится мимо ее щеки и чуть-чуть шевелит на виске отделившийся волос.

Какая-то странная и ей самой непонятная сила невольно влекла ее опять к кабинету, который, более всех остальных комнат, казался ей страшен.

Она подошла к оттоманке. «Вот… вот это самое место…»

Пламя свечи опять качнулось в руках Ирины; какая-то половица или мебель щелкнула вдруг с тихим треском – и ее охватила нервная дрожь. Воображение уже было сильно настроено в известном направлении – и ее страхи стали мерещиться ей с новою силой. Она хотела было бежать, но ноги, словно бы в сонном кошмаре, не повиновались ее воле и оставались на месте, как будто к ним были привязаны тяжелые гири.

Страх окончательно обуял Ирину. Не смея и не будучи в состоянии сделать ни взад, ни вперед ни единого шага, она с мятущеюся тоскою огляделась по сторонам, как бы ища себе в чем-нибудь поддержки и ободрения, – но ни той, ни другого не явилось к ней на помощь, – и вдруг она порывисто опустилась на колени перед самою кушеткой. Свеча выпала из рук ее и погасла. Она стала молиться страстно, тоскливо, стремительно. Обессиленные руки ее опустились на то самое место, где некогда лежал ее мертвый муж, и голова в смертельной тоске легла на эти сложенные руки. Она молилась не о прощении, не об отогнании ее страхов, но о том, чтобы ей было ниспослано свыше доброе вразумление – как ей быть, как поступить теперь с собою и на что решиться? Это была молитва без слов, молитва одной мыслию, одним порывисто страстным хотением и алканием души, изнемогающей под невыносимым бременем тоски, страха и горя.

Спасительные слезы вдруг хлынули из ее глаз и принесли с собою некоторое облегчение, а она меж тем все молилась и молилась на прежнем месте, склонясь на коленях и призывая на себя свыше осенение благою мыслью.

В этом положении застали ее первые лучи рассвета.

Она поднялась с колен, уже не ощущая того смятенного страха, который поверг ее в это положение, – и на душе стало как будто несколько иначе, несколько определеннее.

Теперь, казалось ей, она знала, что ей следует делать. Она решилась.

Сна ей не было и спать ей не хотелось. Ирина и теперь даже все еще не чувствовала или не замечала в себе физического утомления.

Она дождалась утра, велела разбудить Демьяна и приказала ему ехать немедленно и узнать в точности, где, когда, с кем и действительно ли венчался Вельтищев, и привезти ей скорее самые обстоятельные сведения. Это была невольная, но уже последняя дань чувству, которую приносила женщина обманутая и оскорбленная. За этою гранью оставалось уже существо, исполненное одного только отчаяния. Теперь ей хотелось лишь удостовериться окончательно, чтобы потом не оставалось в душе ни малейших сомнений, ни малейшего упрека себе за судьбу Платона. Женщина кающаяся знала, что ей следует делать.