Книга Вне закона, страница 28 – Всеволод Крестовский

— Да ведь матери-то можно сказать, мой ангел; я тебе не чужой человек, а кровная.

— Погодите, скажу и вам, как придет время. Вы, конечно, одна только в мире и будете посвящены в мои планы; больше никто не узнает.

— Благодарю тебя, Людмильчик! Как мать и как друг, благодарю! Но только, чур, с условием! – спохватилась Ольга Романовна. – Я во всем тебе верный помощник, а ты можешь рассчитывать на меня как на каменную скалу; но ежели, сохрани Боже, дело какими ни на есть судьбами дойдет до суда, то чтобы я первым долгом была в стороне: и знать не знаю, и ведать не ведаю! Ты меня отстрани и не путай. Это и от Бога грех тебе будет – родную мать свою запутать!

— Да что это вы, маменька! – с благородным негодованием отозвалась Людмила.

— Нет, я только к тому это, мой ангел, говорю, – поспешила объясниться матушка, – что суд, видя твою молодость и красоту, может тебя и оправдать, и потому тебе нечего особенно страшиться, а я уже не молода, и красоту мою потеряла, и, значит, менее могу рассчитывать на снисхождение, я это к тому только… И, во всяком случае, станут меня таскать, беспокоить, а я женщина слабая и нервная, и это мне будет тяжело; поэтому ты уж как знаешь, а только меня обязана выгородить, а иначе я хоть сию минуту от всего отказываюсь! Я ведь не корыстолюбива и чужого не желаю, а единственно только по горячей любви моей к тебе…

— Да успокойтесь, ни в какой суд ни меня, ни вас не потянут, – с маленькой досадой возразила дочка. – Вы, кажется, и в самом деле вообразили себе, что я мошенница, воровка и вас приглашаю воровать с собою вместе. Хорошие у вас обо мне понятия, нечего сказать! Могу только благодарить… Вы забываете, что на нас прежде всего некому жаловаться, – горячо принялась убеждать Людмила, – что тот, кто бы мог это сделать, должен при этом погубить самого себя и что, кроме вас, никто ничего не знает и не подозревает, и наконец… наконец, единственный человек, который может пожаловаться и поднять все дело – это я, сама я и никто более! Довольно ли с вас этого?

Матушка поспешила обнять и расцеловать свою дочку. Этим пассажем она как бы испрашивала себе у нее прощенья и примиренья.

— Друг ты мой! Людмильчик мой! – нежно и умилительно приговаривала она среди объятий и поцелуев. – Ты моя единственная радость, единственное утешение, посланное мне Богом на старость!.. И чего я только для тебя не сделаю!..

— Ну так вот что, мамаша, – серьезно остановила Людмила поток ее нежностей. – Спрячьте эти деньги до времени у себя; но спрячьте так, чтобы, кроме меня да вас, ни единая душа в мире не знала, что они у нас есть, и не подозревала бы, где они спрятаны. Если вы сумеете сохранить верно и честно мою тайну, то и мне, и вам очень хорошо будет в жизни… очень, очень хорошо, мамаша! – подразнила и обнадежила ее в заключение Милочка перспективой заманчивого будущего.

— Я готова все для тебя! – еще раз подтвердила матушка. – Я все сделаю и уверена, что ты не оставишь, не забудешь меня при эдаком богатстве… Тебе не грех будет обеспечить вполне мою старость… Я многого, конечно, не желаю, но ты, за всю мою любовь к тебе, да и вот хоть бы за нынешние мои услуги, я должна поделиться с матерью: это тебе Бог да и совесть велит, если ты христианка и хорошая дочка.