Книга Вне закона, страница 34 – Всеволод Крестовский

Оставшись одна, Ирина Борисовна даже самой себе удивилась, когда заметила, что теперь она вовсе не сердится на своего кузена, «а уж как бы, кажись, не сердиться за такое оскорбление?». Но отчего это и зачем он так поступил с нею? «Затем, что любит, – подшепнуло ей чувство исключительно женского самолюбия. – Любит!.. Да, любит!» – и это сознание очень приятно пощекотало и ее сердце, и ее самолюбие.

Ей было страшно, боязно, стыдно и в то же время безотчетно приятно, что он сжимает ее в своих объятиях и что она чувствует на своем лице его поцелуи. Ощущение этой минуты она проверила в своей душе только теперь, после его ухода. И страшно, и хорошо – отчего бы это?

«Оттого, что ты сама любишь его, – шепнуло ей сердце, – оттого-то ты и не сердишься на него больше; оттого и оскорбления никакого не чувствуешь».

Это было в некотором роде открытие для Ирины Борисовны – открытие, сделанное ею в своем собственном сердце, потому что до этой минуты она и сама не сознавала, что в ее душе таится теплое чувство, Бог весть как и когда зародившееся. Теперь же она только назвала, определила, сформулировала его в собственном сознании.

На душе ее вдруг просветлело, и сердце забилось, жаждая жизни и жизни – больше, полнее, созвучнее!

Она нашла наконец ту искорку поэзии, ту цветистую страничку в монотонной и серой повести своей жизни, о которых доселе скрытно и тщетно мечтала.

Она полюбила только еще впервые на своем веку, уже достаточно прожитом.

На следующий день Платон Вельтищев, не зная еще, как она его встретит после вчерашней сцены, вошел к ней, однако, в силу присущей ему наглости, уже как человек, имеющий над нею нравственное право.

Она встретила его полуробко, полусмущенно. Рука ее слегка дрожала, но тепло и сочувственно ответила на его пожатие, а взор хотя и избегал встречи с его глазами, однако же скользнул по нему приветливо, ласково, и даже сверкнула в нем мгновенная искорка радости и удовольствия, возбужденных приходом этого человека.

Вельтищев, заметив все это, сразу же понял, что его ждали и желали.

С этой минуты внутренние, психические отношения были уже завязаны, а затем быстрокрылое время незаметно перевело их на почву страсти уже не платонической…

Когда женщина этих лет, женщина, уже теряющая обаяние своей молодости, искренно полюбит вдруг человека и притом сама еще только впервые узнает это чувство, – она любит беззаветно, слепо, всецело подчиняясь воле, взгляду, уму, капризу, прихоти того человека, который первый сумел зажечь в ее сердце огонек страсти. То же самое было и с Ириной Борисовной. Платон Вельтищев стал ее идолом, ее богом и дьяволом, который мог заставить, приказать ей сделать все, что бы ему ни вздумалось, – и встретит в ответ одно только слепое, благоговейное исполнение его воли. Она смотрела его глазами, думала его мыслями, жила его умом, веровала его убеждениями. Своего осталось у нее одна только беспредельная и горячая страсть к этому человеку; во всем же остальном личность ее рабски стиралась пред его волей. Он имел в ней рабу самую преданную, верную, слепую и на все готовую ради любимого человека.

Все обстоятельства сложились для них так счастливо, что вполне покровительствовали их связи. Короткость их, основанная, впрочем, на строгом приличии для глаз света, никому не могла показаться особенно странною, благодаря «близкой родственности»; и прежде всего она не была подозрительной для доброго и педантичного Максима Григорьевича. Даже самая ограниченность в круге знакомств и отсутствие частых приемов и посещений посторонних людей много покровительствовало им в том отношении, что препятствовало распространению глухих толков и сплетен. Покров тайны царил над этою связью, и эта тайна имела в глазах Ирины Борисовны обаяние романтической прелести. Так называемая преступность их взаимных отношений даже усиливала для нее это обаяние, даже более помогала ему, и так как в жизни ее не было ровно никаких серьезных сторон, да и делать ей было ровно нечего, а праздно сытого времени вдоволь, то эта страсть наполнила и поглотила все ее существование и даже составила единственную серьезную его сторону.