Книга Нигилист-невидимка, страница 58 – Юрий Гаврюченков

— Не помешаю?

— Ну, что вы.

Тетерников выныривал из омута задумчивости. Выглядел он жалко. Печать общей неустроенности и недовольства бытием, которое он хочет и не в силах изменить, лежала на его обличии.

— Comment ça va? – спросил Савинков. – По-прежнему преподаёте в Андреевском училище?

— И рад бы уйти, да нужда не пускает, – и незадачливый ментор вздохнул с заметной горестью. – Только вечером и могу сбежать от этих… личинок.

— Пишете?

— Сочиняю, – от бессилия Тетерников примирился с вызовом обстоятельств, которые поставили его перед фактом, что подумать в уединении больше не получится.

— Над чем сейчас работаете? – Савинков вначале спросил, а потом застеснялся, что впопыхах сунулся в запретную область.

Но Тетерников если и был мизантропом, то неагрессивным.

— Копаюсь в нечистотах бытия, – вздохнул он. – В клоаке недружественных отношений.

— Как это близко, – от чистого сердца ответил Савинков.

Живой и искренний собеседник расшевелил неизбалованного приятным обществом учителя. Фёдор Кузьмич расправил плечи, откинулся на скамейке, снял давящее пенсне.

— Эта история взята из переписки, изначально не предназначенной для публикации, – Тетерников смутился и поплотнее закрыл “молескин” во избежание утечки из него несвоевременных букв, могущих скомпрометировать автора. – Там всё сложно. Есть маленький богатый наследник, которого хотят убить… отравить. Подбираются к нему через женщин его отца. Будут четыре распутные служанки… Или пять. Борис, вы революционер, вы знаете, как убивать людей. Скажите, мелко истолчённым стеклом возможно отравить человека?

— Господь с вами, Фёдор Кузьмич, – опешил Савинков. – Я не обучен убивать. Мы же борцы за права рабочих, а не ассасины какие.

Тетерников с разочарованием прикрыл глаза. Между бровями пролегла хмурая складка.

— Как жаль. Я в детективах читал, что возможно, но не проверял, так ли это. Прискорбно, что узнать не у кого. Все не убийцы. Даже аптекаря знакомого не имеется. Добавлю для надёжности игольных острий в конфетах! – с маниакальным задором решился он.

— Но их раскусят и уколются, когда будут жевать.

— А я сделаю так, чтобы не укололись. Или до распробования не дойдёт… Я подумаю, – искорки в глазах литератора потухли вместе с желанием сочинять.

— Звериный быт, – вздохнул Савинков.

Тетерников посмотрел на него мёртвыми глазами.

— А так! – почему-то кивнул покорно, быстро черкнув в книжке.

Он опомнился и спрятал в карман человеконенавистнический “молескин”.

— Ученики воруют у меня перья, – произнёс Тетерников глухим голосом, глядя в пространство перед собой. – Считают их приносящими удачу. А я пишу каждое новое эссе или рассказ новым пером.

Учитель ненавидел детей тихой ненавистью и сочинял об их ужасных смертях пугающие истории.

— Вы читали мои рассказы? – спросил Савинков.

— В Крестцах ничего такого не было. Там школяры могут радоваться природе во всех её проявлениях или с тупым любопытством взирать на дело рук человеческих. Они как молодые животные, а когда подрастут, становятся животными постарше, – погрузившегося в воспоминания о работе в сельской гимназии Фёдора Кузьмича, казалось, ничто не могло выдернуть из ненастного мира, и Савинков приготовился слушать до бесконечности, когда Тетерников деловито добавил: – Читал ваш рассказ о молодых юристах, был несколько удивлён нравами, так сказать. У вас не Университет получился, а вылитая «Синагога сатаны». Чувствуется влияние Пшибышевского.