Книга Нигилист-невидимка, страница 86 – Юрий Гаврюченков

Ногами он нашарил посторонний груз, запустил руку под облучок и расспрашивал финна, не выражая ни капли изумления, а как бы для проформы:

— Зачем ты взял два топора, Юсси?

— Отин топор хорошо, а два лучше, – отвечал предусмотрительный работник, которому тоже было не впервой. – Ты же не взяла.

— Я рубить не буду, я руками задушу, – бахвалился троглодит, и Савинков ему верил, однако Юсси посмеивался в усы и философически фыркал:

— Если руками, “крынка” сачем брала?

— Чертей пугать, – отвечал Воглев. – Стрельбой и увещеваниями от них можно добиться больше, чем пустой демонстрацией оружия.

— Что у вас за ствол? – полюбопытствовал Савинков, когда в Лесном коляска выкатила на безлюдное место.

Воглев сунул руку под пиджак, вытащил из-за спины большой, уродливый, как он сам, пистолет Крнка образца 1899 года.

— С патронами? – покосился юрист.

— Все десять.

— Тогда живём.

Юсси, который провёл рекогносцировку и был готов к предстоящему делу надлежащим образом, словно экспроприация давно планировалась графиней как вариант запасной и, в конечном счёте, неизбежный, вкратце ввёл в курс подельников. Пайщик товарищества чайной торговли «В. Высоцкий и К» конфетный фабрикант Вальцман, крещёный в православие как Пётр Иванович, держал контору на углу Кокушкина переулка и набережной Екатерининского канала в кварталах местечковой бедноты, где и сам жил этажом выше, искупая притворной скромностью потаённое богатство. Он имел обыкновение отвозить выручку в банк лишь по мере возрастания до весьма крупных сумм, чтобы иметь возможность располагать наличными деньгами для оперативных расчётов, каковые могли понадобиться в кондитерском деле в любой момент, а также из страсти к накоплению осязаемых сокровищ. Будучи скрягой, мизантропом и горьким пьяницей, Вальцман любил засиживаться допоздна в компании бутылки сердитого, чем снискал в глазах графини качества годной мишени.

— Мы сегодня придём незамечены, – завершил Юсси своё предварительное изложение. – Нас тут не ждут.

Троглодит заржал, как дикий конь.

— Помнишь, как к Высоцкому на Невский в дом пятьдесят девять явились?

— Вот в центре акционирова-ать – во-от это даа!

— Что там было? – заинтересовался Савинков.

— Контора Высоцкого. Наш первый экс. Встали посреди Невского и вломились в дом со сторожем, – вздохнул Воглев.

— Глупые были, – покачал головой Юсси.

С этими словами он завернул экипаж с Большой Садовой в Кокушкин и встал у самого грязного дома, с хрустом проехав ободами по разбросанной картофельной шелухе и рыбным очисткам.

— Да-с, не Невский-с, – прошипел Савинков, промыслив ещё много слов по-польски.

Дом был под стать удобренному жильцами месту – коричневого колера, будто набравшийся свойств земли, из которой вырос, трёхэтажный, с полуподвалом и облезлой вывеской «Кондитерское товарищество на вере «Рош A-Шана^[22]». Будьте здоровы!»

Юсси спрыгнул на тротуар, вытащил из-под облучка тряпичный тёмный ком, развернул, встряхнул. Это оказался большой старый пыльник. Просунул руки в рукава, накинул капюшон и превратился в неясную фигуру размытых очертаний. Голова была скрыта полностью. Столкнёшься лицом к лицу и потом не узнаешь. «А он всё видит», – подумал Савинков. Возле фонаря революционер чувствовал себя практически неглиже. Певуче зазвенел кованый топор, когда Юсси выдернул его с козел и убрал куда-то под пыльник. Второй топор он сунул в рукав топорищем вперёд, прижал обух пальцами и скрыл совсем.