Книга Парень не промах, страница 157 – Юрий Гаврюченков

17 февраля ближе к вечеру они сели в сани – хорошие, вместительные – и покатили по Колтушскому шоссе. Зелёный трещал без умолку. Все трое курили его «Пушкинские». Въехали в Пундоловский лес.

— А чего ты про совхоз вспомнил? – поинтересовался Лабуткин.

— Я не помнил. Только узнал про него.

— Кто навёл?

— Маш… – Зелёный прикусил язык.

Сани выкатились к мосту.

Лабуткин вытащил из кармана наган, приставил дульный срез к шапке возчика и спустил курок.

Бауэр ткнулся носом в сено.

Лошадь остановилась и оглядывалась, прядя ушами.

Зелёный сидел, открыв рот.

— Пошли, дамский угодник, – устало вздохнул Лабуткин и направил на него револьвер.

— Ты чего, Саня? – оторопел Зелёный, однако быстро подчинился.

— Иди вперёд, – сказал Лабуткин. – Вон туда, к берегу.

Они спустились к ручью.

— Если ты чего надумал про нас с Машей, то ты ошибаешься, – торопливо заговорил Зелёный, обдумав пути спасения.

— Ага, – ответил Лабуткин. – Точно.

— У нас ничего такого никогда не было.

— Ага, с больницы. Топай-топай, не останавливайся.

— Она тебе наговорила по злобе, что ли? Так это бабская придурь из неё прёт…

— Ага, – не стал спорить Лабуткин. – И раньше было.

Они дошли до кромки воды. Зелёный остановился, не оборачиваясь. Он старался не делать резких движений и ещё на что-то надеялся.

— Ты всегда меня хотел грохнуть?

— Были мысли, – не стал скрывать Лабуткин. – Маньку было жаль, дуру.

— А теперь?

— А теперь не жалко.

Зелёный обречённо ссутулился. Он поднял голову и посмотрел на солнце. Оно висело у края неба – холодное, зимнее, и светило совсем не для него – это было уже солнце мёртвых.

— Скорей бы, – вздохнул Зелёный.

— Обожди чуток, – сказал Лабуткин и выстрелил ему в затылок.

Труп он потащил за ногу, и когда ступил на лёд, тот хрустнул и покрылся трещинами.

Лабуткин доломал его каблуком и с величайшим трудом протолкнул тело друга в воду. Нашёл сухое деревцо, сломал и долго задвигал им покойника. Когда жердина отодвинула его как следует от берега, Зелёного подхватило течением и медленно уволокло.

Лабуткин выдохнул из себя остатки живого духа и побрёл домой.

Труп возчика он раздел по привычке, но по дороге принялся выбрасывать в лес шапку, валенки, документы и кошелёк, пока не выкинул всё, потому что надобности ни в чём больше не было.

Он не хотел приносить трофеи в память об этом злодействе.

После этого случая в его душе не осталось ничего светлого.

У Маши и не было.

Он ей, разумеется, не сказал, но она поняла. Если ушёл с Зелёным, а вернулся с пустыми глазами и Зелёный куда-то подевался, исход наподобие сцены с Хейфецем представлялся ей наиболее вероятным.

Маша была учёна и помалкивала в тряпочку.

Она слегка жалела Зелёного – он был весёлым и щедрым, но мало ли на свете хороших мужиков, чтобы горевать и плакать об одном из многих? Кобелей на её век хватит.

Мужа-убийцу она не боялась. Он стал стремительно стареть, и она презирала его, будучи уверенной, что ничего плохого он ей не сделает. Лабуткин никогда не поднимал на неё руку. Он даже бранил её редко. Что уж теперь его бояться – замкнувшегося в себе, дряхлого?

Так они прожили месяц, всё меньше разговаривая друг с другом и не проявляя больше нежных чувств.

18 марта, в выходной, когда все нормальные трудящиеся похмеляются после загула в последний рабочий день шестидневки, Лабуткин мрачно шарился по дому, трезвый как дурак. Вечером надо было заступать на смену, а сейчас он не знал, как убить время.