Книга Парень не промах, страница 50 – Юрий Гаврюченков

Он и сам перестал бояться всякого шороха во дворе. Лабуткин исправно ходил на работу, не прогуливая и не опаздывая. А после разговора с Зелёным достал из сарая ботинки Костромского, начистил их гуталином и отправился на Охтинский химический комбинат. Он больше не находил на дороге монеток.

Сменщик Лабуткина был лет на пять постарше, такой же легкотрудник. На правой руке у него четыре пальца были заровнены пеньками возле ладони – до теплотрассы работал в металлическом цеху на гильотине. Фамилия его была Портнов.

Это был отчаявшийся малый, плюнувший на себя и опускающийся. Сегодня Лабуткин застал его небритым, нечёсаным и мятым, будто он и не уходил никуда, спал и пил на работе.

Нелюдимый обычно, Портнов задержался посидеть. На химическом комбинате ему нравилось больше.

В кондейке было уютно. Тускло светила сороковаттная лампочка. Слоями плавал голубой табачный дым. На старом канцелярском столе лежали журналы учёта и огрызки карандашей, стояла побуревшая от чая железная кружка и банка для окурков. Табурет и топчан у стены дополняли котельный интерьер. В углу возле розетки притаилась самодельная электроплитка – в бетонном полу выдолблены извивы, в них уложена нихромовая спираль. Чего-чего, а тепла и тока в котельной химкомбината имелось в достатке. Не было только тараканов. Жрать им тут было нечего.

На стене висела коробка пожарной тревоги. Напротив – белый шкафчик с красным крестом. В нём хранился бинт, жгут и банка йода, а изнутри на дверке – зеркальце! В дальнем углу стояла швабра и ведро с тряпкой.

Портнов сидел на топчане, свесив голову. Курил, стряхивал пепел и плевал на пол.

— Останешься ночевать? – спросил Лабуткин.

— Посижу, – не сразу ответил Портнов. – Не буду тебе мешать.

Когда Лабуткин вернулся с обхода, сменщик всё сидел, только теперь между ног у него стояла банка, в которой белел засыпанный пеплом комок папиросной пачки.

— Куревом не богат? – угрюмо спросил Портнов.

— Угощайся.

На работу Лабуткин предусмотрительно брал папиросы «Братишка», чтобы не светить достатком. Дома они с Машей курили только самый высший сорт – «Казбек» и «Сафо».

Сменщик ухватил пачку искалеченной правой рукой, прижав большим пальцем к ладони. Ногтями левой выцарапал мундштук.

Лабуткин ему позавидовал.

Чиркнул зажигалкой, протянул. Закурил сам. Опустился на табуретку. Сидели, дымили.

В компании такого же, как он, легкотрудника, в тёплом смраде комнатки обходчиков Лабуткин чувствовал себя в шубу облачённым. Здесь, под землёй, возникала иллюзия защищённости от невзгод, которые остались на поверхности, во внешнем мире. И хотя они никуда не девались, а поджидали там – пока не вылезешь к ним, не накинутся.

— Жена у меня была, – заговорил неожиданно Портнов.

Лабуткин выпрямился на табуретке, оперся спиной о край стола. Прежде сменщик о себе не рассказывал. Обменялись при знакомстве печальными историями, как здесь оказались, да и только. А тут у Портнова случился пробой на откровение.

— Год минул, а всё поверить не могу, – продолжал он глухим голосом. – Сам себя рубанул, получается. Руку не отдёрнул вовремя. Всё ведь понимал, видел, а стоял, как заснул. Это от однообразности получается. Заготовку сунул, руку убрал, нож опустил, деталь вынул. Сунул-вынул, сунул-вынул, сунул – руку не убрал. Не у меня одного в цеху пакши поровненные. Но у тех они что-то держат, а я под корень оттяпал. Даже метлу не прихватить, а то бы я уборщиком больше получал.