Книга Ненавижу и люблю, страница 53 – Галина Милоградская

Кстати, о муже. Дома его не оказалось. Я обошла всю квартиру, она была пуста. Постель небрежно застелена – значит, ушёл сегодня, а не вчера. Отчего-то эта мысль принесла облегчение и успокоила. Вообще-то пойти куда-то сейчас было для него проблематично, если только… Гипс! Конечно, он говорил на днях, что врач вот-вот снимет гипс, и даже спрашивал, не хочу ли я съездить с ним. Что ж, значит, уехал сам. Пожав плечами, я отправилась в ванную – не маленький, сам сможет у врача посидеть и домой вернуться. Наверняка ему уже не терпится сесть за руль своего Мазератти…

Рома вернулся, когда я, уютно устроившись с ногами в кресле в гостиной, пила чай с кусочком торта, испечённого Ирмой. Бросив ключи на комод в прихожей, он остановился в дверях, опираясь на трость. Невольно заинтересовавшись, я вытянула голову, разглядывая чёрное дерево, украшенное позолоченным набалдашником в виде собачьей головы. Позёр! Где он сумел её раздобыть?

— Подарок. – Рома взмахнул тростью в воздухе и усмехнулся. Заросший, небритый, в простых брюках и кашемировом тёмно-зелёном блейзере он выглядел по-домашнему уютным и близким. Густая каштановая чёлка упала на глаза, и Рома недовольно тряхнул головой, убирая волосы. Потом посмотрел на меня внимательным, цепким взглядом, отмечая следы усталости, которую не скрыть так просто, когда тебе почти тридцать. Припухшие губы, покрасневшие глаза – вывод напрашивался неверный, но предсказуемый, и разубеждать совершенно не хотелось. Его глаза, до этого смотревшие добродушно, вдруг стали пронзительно ледяными, словно кто-то приоткрыл окно, выходящее в Арктическую пустыню. Я поёжилась.

— Как нога?

— Чешется. – Рома отвернулся и прошёл через гостиную к себе, постукивая тростью. – Как прошла ночь?

— Неплохо, – в тон ему ответила я, злорадно наблюдая, как он дёрнул плечом, прежде чем скрыться в своей спальне. Наличие у меня личной жизни явно приводило его в бешенство, что не могло не радовать. Да, это было мелочно и не делало мне чести, но я не могла отказать себе в такой мелочи – позлить его. Я буквально слышала, как шовинист в нём кричит, что женщина не имеет права изменять, даже если муж будет держать гарем дома. Поморщившись, я показала язык закрытой двери и вернулась к тортику.

К вечеру от Дениса принесли цветы. Большой букет ярко-жёлтых подсолнухов смотрелся в нашей квартире инородным пятном, частицей солнца в унылой, серой жизни. Рома скептично поджал губы, глядя, как я ставлю его в вазу, и небрежно заметил:

— Он не знает, что ты любишь розы?

— Он знает, что я люблю цветы! – Я осторожно поправила одно из солнышек и добавила: – Знаешь, женщине важно внимание, а не то, сколько стоит букет.

Закатив глаза, Рома вернулся к экрану ноутбука, а я, тихонько напевая под нос, взяла телефон, чтобы поблагодарить за цветы.

Собираясь на работу в понедельник, я с растущим нетерпением предвкушала встречу с Денисом, то и дело бросая на себя взгляды в зеркало. Новое платье, белое, с бледными, едва заметными контурами подсолнухов ничего бы не сказало ни одному из моих сотрудников. Кроме того, кому предназначалось это послание. Я знала, что он оценит.

— И здесь эти цветы, – поморщился Рома, выходя из спальни. Идеально уложенные волосы, гладкое лицо, костюм – я уже и забыла, что муж может быть таким деловым. И, надо признать, ошеломляюще красивым. Всё-таки мужчинам невероятно идёт лёгкая хромота и трость. – Ты подбросишь меня до работы?