Книга Взлетная полоса сердца, страница 54 – Айлин Грин

Что-то вновь поменялось в его взгляде — появилась бессловесная благодарность. И несмотря ни на что, мне показалось, что ещё ничего не закончилось.

Возможно, даже не началось. То, что рождалось сейчас между нами, было настоящим.

Это нельзя сжечь.

От этого нельзя убежать.

Это никто не заберёт.

И никто не сломает.

И на сегодняшний день этого было достаточно.

Когда я рассказал отцу о проекте Леона и о конкурсе, я не думал, что всё получится так. Наверное, какая-то часть меня ревновала Каролину, потому что я понимал — между мной и моим братом выбор очевиден. Он был слишком ярким и невыносимым, чтобы пройти мимо него. А я был слишком спокойным и скучным, чтобы попытаться встать перед ним.

Пока мы были детьми, всё было проще — отношения складывались из посиделок с родителями, обсуждений каких-то далёких деталей наших жизней… Но мы выросли, и в дело стали вмешиваться чувства. Появились влечение и осознание, что такое дружба. Принятие того, что девушка, которая столько времени находилась рядом с тобой, вдруг пробуждает в тебе не привычную дружбу, а совсем иное чувство: глубокое, тревожное, настоящее. То, что уже не назовёшь привычкой.

И я понял это давно, оставаясь в тени и наблюдая за тем, что же будет дальше. Мне казалось, что торопиться некуда…

А Леон сделал всё быстро. Он вывел Каролину из себя, совершил грубое нарушение на работе… И каким-то образом заставил непоколебимую девчонку обратить на себя внимание.

И не потому что был лучше и умнее. А потому что умел ломать. Ломал правила, ожидания, её привычный порядок и устои — и в этой трещине Каролина увидела, что Леон не такой, каким кажется. Что за маской скрывается человек, запутавшийся в себе и своих целях.

А что я?

Я всегда делал всё правильно. Говорил тихо. Внимательно слушал. Помогал без лишних слов и вопросов.

Но правильность — плохой союзник в чувствах. Особенно в едва зарождающихся. Она не согревает, не будоражит и не заставляет сердце биться быстрее.

Когда я рассказал отцу о том, что Леон хочет уехать, я думал, что спасаю себя, что делаю то, что должен был сделать Леон ещё раньше. Что отец остановит его или, наоборот, услышит и отпустит. Не учёл я лишь одного — между Каролиной и Леоном уже появилось то, что невозможно было стереть одним лишь моим словом.

Она увидела не того, каким он был для всех — дерзкого, грубого, надменного.

А того, каким он был в тишине — уставшего, растерянного и мечтающего о своём мире. Том, который он хотел построить.

И сейчас я сидел в кафе, гадая, придёт Каролина или нет. Знает ли она о том, что я рассказал отцу о Леоне? Видела ли она моего брата, общалась ли с ним?

— Привет, — поздоровалась она, появившись словно из воздуха и одним лишь своим приветствием дав понять — знает. Знает обо всём, что случилось. И винит в этом меня.

— Привет, — ответил я, кивнув ей. — Я думал, что ты не придёшь.

— Я тоже думала, что не приду, — отозвалась она, присаживаясь напротив меня. — Но подлость — не моя черта характера. Обещала — значит, должна прийти.

— Каролина, я не хотел…

— Подожди, — остановила она меня. — Я здесь не для того, чтобы ругаться. А для того, чтобы понять твои мотивы. Скажи, зачем тебе это? Что ты хотел доказать?

И тут я почувствовал, как напряжение внутри меня стягивается в тугой узел, призывая к себе каждую нервную клеточку моего тела. Как ответить на вопрос, на который я не могу дать внятного ответа даже самому себе?