Книга Безупречная репутация, страница 130 – Марьяна Брай

Я выходила из ателье, чувствуя, как внутри всё поёт. Мы не просто делали газету. Мы переписывали правила игры этого скучного, застёгнутого на все пуговицы города. И самое приятное было в том, что генерал Почечуев, искренне считая себя главным режиссером, на самом деле был лишь самым дорогим экспонатом в моей витрине.

Город не просто гудел — он вибрировал от нетерпения. Едва первые оттиски нашего спецвыпуска «Замуж за генерала» покинули типографию, на перекрестках Невского, у зеркальных витрин модных кондитерских и в тесных, пропахших махоркой очередях к водогреям — везде, решительно везде зашелестели серые страницы. Проект стал притчей во языцех, затмив даже инфляцию и слухи о государственных займах.

Мальчишки-газетчики, охрипшие от морозного воздуха и азарта, носились по обледенелым мостовым, размахивая свежими номерами и выкрикивая на всю Ивановскую: «Сенсация! Последний бастион пал! Кто покорит сердце героя Чесмы и Измаила? Читайте интимные подробности выбора Аристарха Саввича, кавалера всех орденов и покорителя сердец!»!

Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский, человек, чья фамилия была столь же длинной и тяжеловесной, как и его триумфальный путь к Дунаю, за эти дни окончательно уверовал в свою исключительность. Он превратился в главного актёра империи, играющего пьесу «Одинокий Лев в поисках Львицы».

Вечером, когда сумерки густо засинели за окнами нашего дома, он буквально ввалился в гостиную с покрасневшим лицом, распространяя вокруг облако дорогого коньяка.

— Лизавета Платоновна! Платон Кузьмич! — взревел он с порога, едва не сбив с ног Марфу, подававшую самовар. Театральным жестом он прижал пухлую, затянутую в белую перчатку ладонь к широкой груди, прямо поверх орденской ленты.

— Вы не представляете, какой сокрушительной силы удар нанесла мне коварная судьба в обманчиво нежном облике девицы Перепёлкиной!

Отец, уютно устроившийся у камина с бокалом старого хереса, едва не поперхнулся и поспешно поставил напиток на столик.

— Что же случилось, Аристарх Саввич? — с плохо скрываемой ухмылкой осведомился он. — Неужто барышня отказала в аудиенции самому Задунайскому? Или, упаси боже, не оценила блеска ваших эполет?

— О, если бы! — генерал вдруг шмыгнул носом, и в его глазах, к нашему полному изумлению, заблестели настоящие крупные слезы. Он плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Она... она заговорила со мной о тактике ведения осадного боя под Плевной! Представьте себе: сидит этот ангел, кудри золотые, как пшеница на закате, глазки — девственные васильки в утренней росе... губы – чистый бантик! Я уже готов был пасть к её ногам, а она вдруг спрашивает: «А правда ли, генерал, что при Задунайском переходе вы допустили тактическую ошибку, не использовав обходной манёвр левым флангом?».

Тут голос Аристарха Саввича сорвался. Он выхватил из кармана огромный батистовый платок и громко высморкался, сотрясая стены.

— Я... я едва не разрыдался прямо в её кружевной ридикюль! Это же святотатство, Платон! Женщина должна пахнуть розами, лавандовой пудрой и лёгкой недосказанностью, а не пороховым дымом и параграфами устава! Красота обязана быть бездумно-прекрасной, стихийной, неоспоримой, а тут... стратегия! Она считала мои пушки! Вы понимаете? Она подвергла сомнению мой левый фланг!